Книга На заставе "Рубиновая", страница 62 – Артём Март

Я видел, как Зубов, стоявший у меня за спиной, начал переминаться с ноги на ногу. Сомов скрестил руки на груди и уставился в потолок, демонстративно показывая, что ему всё это уже осточертело. Чижик украдкой посмотрел на часы.

Горбунов этого не видел. Он был целиком поглощён доской. Но он не мог не чувствовать, как внимание зрителей рассеивается. И от этого замполит злился ещё больше. Злился и делал всё более резкие, необдуманные движения.

— Товарищ майор, — сказал я тихо, но спокойно, почти властно. — Вы уверены, что стоит продолжать?

Он поднял на меня взгляд. Глаза были мутными, будто затянутыми дымкой от сдерживаемой им ярости.

— Что? — сипло выдохнул он.

— Пора достойно принять поражение, — пояснил я, без труда выдерживая его взгляд. — Сказать «сдаюсь» — это не слабость. Это уважение к противнику. И к зрителям.

Я едва заметно кивнул в сторону наших молчаливых свидетелей.

На его лице снова вспыхнула настоящая злоба, которую он даже и не думал сдерживать. Дрябловатые щёки затряслись.

— Ходи, сержант, — прошипел он так, что брызги слюны попали на картонную доску. — И не учи офицера, как вести себя за игрой. Твоё дело — ходить.

Я пожал плечами. Сделал следующий ход, который ещё больше ограничивал манёвры его короля.

Прошло ещё пять ходов. Горбунов даже вспотел, пока судорожно, напрягая все силы, защищался. Судя по его ходам, он уже не думал о победе. Он думал только о том, как бы не проиграть вот прямо сейчас. Но это было неизбежно.

Сомов нарочито громко вздохнул. Чижик с хрустом почесал затылок и зевнул.

— Товарищ майор, — сказал я, и в голосе моём впервые за весь вечер появилась лёгкая, но явная стальная нота. — Личное время кончается. Скоро уже отбой.

Он не среагировал. Только передвинул пешку.

— Вы действительно хотите, — продолжил я, не повышая тона, — чтобы ваши подчинённые запомнили вас не как офицера, который умеет с честью признать поражение в честном бою, а как человека, который за игрой позабыл и о времени, и о своём достоинстве?

Тут он замер. Его рука, тянувшаяся к фигуре, застыла в воздухе. Медленно, преодолевая какое-то невероятное внутреннее сопротивление, он поднял голову. Его взгляд скользнул по мне, но не задержался. Он пополз дальше — к Сомову, к Зубову, к Чижику, к Лехе и Косте.

И он увидел то, чего, казалось, боялся увидеть больше всего. Он увидел скуку на лицах бойцов. Увидел их усталость. Увидел, как Зубов прячет зевок в ладонь. Увидел, как Сомов смотрит куда-то в сторону, явно думая о своём. Увидел, как они все уже мысленно отсюда ушли.

Это, казалось, было для него хуже любого оскорбления. Его ярость, его борьба, его последнее упрямство — всё это не вызывало у них ни страха, ни уважения. Лишь желание поскорее вернуться в казарму и разойтись по койкам.

Всё напряжение разом вышло из него. Плечи сгорбились, спина, потеряв офицерскую выправку, ссутулилась. На миг он показался мне старше лет на десять, чем был на самом деле.

Медленно, с абсолютно каменным лицом, он взял своего короля, чёрного, похожего на жезл гаишника, и просто положил набок.

— Ладно, — произнёс он. Голос его был пустым, хриплым. — Хватит.

Он отодвинул стул. Тот с противным скрежетом отъехал назад и врезался ножкой в ящик.

Горбунов поднялся. Движения его были тяжёлыми, механическими, будто он управлял чужим, непослушным телом. Он поправил китель, взял со стола и надел свою фуражку.