Книга На заставе "Рубиновая", страница 51 – Артём Март

— Ну ты и крысак, Леха… — протянул Чижик, когда пришёл в себя.

Сомов отпустил Леху, схватился за голову. Костя заматерился в полголоса и принялся неистово плеваться. Профессор Зубов выглядел так, будто сейчас заплачет.

— А че… Че это я крысак⁈ — выпалил Леша, уставившись на шокированных товарищей. — Вы так уверенно рассказывали про эти шахматы, что я подумал, шашки уже и не нужны! Ну и обменял! Курево же у меня кончилось!

Никто не удостоил оправдывавшегося Леху даже взглядом.

— Вот так значит… — зло прошипел Леша. — Так значит, да? Как обменял шашки на курево — так крысак! А как это самое курево у меня стрелять, так ничего! Да?

— Да закрой ты свою балалайку, Балабанов… Без тебя тошно, — Сомов махнул рукой на Леху. Потом он глянул на меня.

Во взгляде Сомова стояла настоящая мольба.

— Ну? — Сомов подтвердил её словом. — Что делать-то будем?

— Не раскисать, — сказал я, а потом уже громче обратился к остальным: — Не раскисать, братцы. И строить хорошую мину при плохой игре, раз уж ничего больше не остаётся. Прямых доказательств у него нету, помните? Так что по полной скорее всего не получим. Если, конечно, никто не признается. Витя, когда там замполит должен был прийти?

Зубов посмотрел на наручные часы.

— Не знаю… — Он угрюмо пожал плечами. — Я сказал, что мы начинаем в восемь. А уже половина девятого.

— Мож он не придёт, а? — вздохнул Чижик.

— Держи карман… — Сомов не договорил.

Дверь в подсобку скрипнула. Мы все, как один, уставились на майора Горбунова, стоявшего в проёме. Горбунов же уставился на «шахматы», грустно стоявшие на столе. Потом замполит поднял на нас взгляд и очень, ну очень горько засопел.

Замполит вошел не сразу. Некоторое время он молча водил взглядом по нашей компании. Взгляд этот был тяжелый, маслянистый, как у токаря, оценивающего неправильно выточенную, кривую заготовку. Потом замполит опустил его к столу. К нашему «творчеству».

В подсобке стало тихо. Так тихо, что я услышал, как у Чижика предательски щёлкнул сустав на пальце, когда тот нервно сжимал и разжимал пятерню.

Сомов замер, втянув голову в плечи, как бык перед ударом. Зубов будто окаменел, лишь его очки слабо блестели в свете лампочки. Леха и Костя стояли по стойке «смирно», уставившись в пространство над головой замполита, но по липкому блеску на их висках было ясно — внутри у них всё дрожит.

Горбунов молчал. Он просто смотрел. На короля-жезл. На ферзя-головастика. На верблюдов-коней и кривую, грязно нарисованную доску. На его лице не было ни гнева, ни насмешки. Была каменная, непробиваемая бесстрастность, обильно сдобренная холодным, оценивающим взглядом.

Наконец, он сделал шаг вперёд. Тяжёлый, уставший шаг. Дверь закрылась за ним с мягким, но безжалостным щелчком. Он приблизился к столу, его тень накрыла «шахматы».

Первым делом он протянул руку к чёрному королю — творению Сомова. Взял его толстыми, кривоватыми от какой-то старой травмы пальцами. Поднял на уровень глаз. Покрутил. Хлебный мякиш, смешанный с пеплом, давно засох и потемнел, став похожим на кусок грязного известняка.

— Интересно, — тихо, почти задумчиво произнёс Горбунов. Его голос, хриплый от многолетнего курения, в этой тишине звучал как скрип ржавой двери. — Это, по-вашему, король? Или дорожный знак «Проезд запрещён»?