Книга На заставе "Рубиновая", страница 18 – Артём Март

Лида отвернулась, сделав вид, что разглядывает узор на занавесках. Я ждал.

Через несколько минут дрожь утихла. Ирина опустила руки. Лицо было мокрым от слёз, но голос, когда она заговорила, оказался на удивление ровным, опустошённым.

— Он не всегда был таким, — сказала она, глядя в стену. — Сначала… приносил цветы. Говорил, что пожалеет меня, сироту. Помогал деньгами. Диме игрушки… А потом…

Она замолчала, сглотнув острый, будто грубый камень, ком в горле.

— Потом сказал, что я ему должна. Что я его обворовываю, если не… если не отдаю ему всю зарплату. Стал ревновать к соседям, к коллегам с фабрики. Говорил, что я смотрю на других. А потом… потом начал бить.

Она сказала это просто. Без пафоса. Как констатацию факта.

— Почему не ушла? — тихо спросила Лида, не оборачиваясь.

— Куда? — в голосе Ирины прозвучала не злоба, а искреннее недоумение. — У меня ребёнок. Съёмная эта квартира. На фабрике зарплата — сто двадцать рублей. Да и он… Он говорил, что найдёт, куда бы я не делась… Сделает так, что меня уволят. А Диме… Диме еще хуже сделает. Он говорил, он всё может. У него «друзья».

Она посмотрела на меня.

— Вы его… убили?

— Нет, — ответил я. — Сотрясение. Рассечение. Отделается больничным.

Она кивнула, словно не поняла, хорошо это или плохо.

— Он… он ведь вернётся. После больницы.

— Нет, — на этот раз ответила Лида.

Она повернулась, и в её глазах была не служебная строгость, а что-то другое. Твёрдая, ледяная уверенность.

— Он не вернётся. У меня есть его показания, милицейский протокол. И ваши тоже. И медицинское освидетельствование ваших побоев. И свидетельства соседей. Если он появится в этом районе, его ждёт тюремный срок за систематическое хулиганство и причинение телесных. Не условный. Реальный. Он это понял, когда приходил в себя. Он больше сюда не придёт.

В её глазах Ирины мелькнула искра. Нет, не надежда. Это было облегчение. Такое глубокое, что она снова закрыла лицо руками, и её плечи снова содрогнулись от беззвучных рыданий.

Я выждал. Дал ей выплакаться. Потом достал из кармана кителя конверт, смятый, но целый.

— Борис передал, — сказал я, кладя его на стол рядом с её чашкой. — Беспокоится о вас. Просил помочь, если что.

Она медленно опустила руки, уставилась на конверт, будто не веря своим глазам. Потом дрожащими пальцами взяла его, разорвала. Внутри было тридцать рублей деньгами и короткое письмо, нацарапанное карандашом на листке в клетку. Она пробежала глазами строчки, и её губы задрожали.

— Дурак… — прошептала она. — Сам, на своей войне, по краю ходит, а все равно…

Ирина всхлипнула. А потом закончила:

— Дурак…

Она прижала письмо к груди, и слёзы полились снова, но уже другие. Не от отчаяния. От той дикой, щемящей нежности, которая остаётся, когда знаешь, что ты не одна на свете.

Через полчаса мы вышли. Ирина проводила нас до двери. Она была всё ещё бледной, с заплаканным лицом, но в её позе появилась какая-то новая, хрупкая твердь.

— Спасибо, — сказала она мне, глядя прямо в глаза. — Не за… это. Не за Гену… За то, что пришли. За то, что Боря вспомнил. Скажите ему… скажите, что у нас всё хорошо. Что Дима растёт. Что я… справляюсь.

Я кивнул.

— Если что — пишите по адресу погранвойск. Боря найдёт, — сказал я.

Мы спустились вниз. Во дворе было темно, пусто и так же холодно. «Четвёрка» Лиды стояла там же, где мы её и оставили, покрытая инеем. Мы сели. Она завела мотор, дала ему прогреться. Долго молча смотрела на тёмные окна подъезда.