Книга В гнезде "Пересмешника", страница 112 – Артём Март

— Он там лежит в… — продолжал старик. — В… Не знаю, как это сказать по-русски… В…

Мерзакула задумчиво согнулся, выпятил свой горб и принялся водить головой, словно бы что-то вынюхивая.

— В…

Мы с Мухой переглянулись.

— Не знаю, как это сказать… — повторил старик. — На камнях. На камнях он. Я тропой шел, увидал его снизу… На камнях.

— Далеко ли отсюда? — спросил Муха.

Если раньше тон командира был, скорее, снисходительным, то теперь Муха посерьезнел. Нахмурился и, по своему обыкновению, слегка сжал губы.

Я же молчал. Слушал. Мрачное настроение возрастало у меня в душе после принесенных стариком «новостей». Идет ли речь об Алиме? Или о том, другом пограничнике, что пропал вместе с ним прошлой ночью?

Кого? Кого же застрелил этот таинственный «Джинн» на той обрушившейся тропе?

Вопросы эти крутились у меня в голове совсем недолго. Я довольно быстро взял себя в руки. Отбросил нарастающие эмоции. Разрешил взрасти лишь одной из них — холодному прагматичному недоверию, которое испытывал к этому старику.

— Нет-нет… — поспешил ответить дед, — недалеко. Солнце еще не скроется за горами, как туда уже можно попасть.

С этими словами старик указал своим корявым посохом вверх, на скалы «Кабана», высившиеся над этим местом.

Солнце неумолимо плыло по небу, приближаясь к вершине «Клыка». Пройдет не больше часа, прежде чем оно скроется за ним, погрузив это место в зябкие тени.

— В каком состоянии тело? — спросил Муха все так же по-деловому сухо.

— Чего?

— Тело, говорю, в каком состоянии?

Старик, заглянувший было в лицо Мухе, опустил голову, когда командир спросил его второй раз. Растерянно затрусил ею в отрицательном значении.

— Мертвец гниет? — невозмутимо спросил я.

— А! Нет-нет! — Мерзакула мельком глянул на меня.

Его слезящиеся глаза снова прищурились, ярко сообщая о том, что старик растянулся в улыбке под своим шарфом.

— Шурави лежит лицом к небу! Мерзакула видал его лицо. Нерусское лицо. Не светлое. Смуглое, как у нас.

Мы с Мухой снова переглянулись. Я видел, командир хотел было задать вопрос. Очевидный вопрос. Он хотел назвать имя Алима. Но сдержался. Ничего не сказал.

— Я знаю, — продолжил Мерзакула, когда ему никто не ответил, — знаю, что шурави, как мы, никогда не оставляют своих. Что они хотят забирать своих мертвецов, чтобы хоронить. Вот и подумал…

Старик замялся.

Мы молчали.

— Подумал… Что могу отвести… — Мерзакула проговорил свое предложение несколько испуганно. А потом тут же согнулся, укрыв от нас лицо капюшоном. От такого движения его странный, будто бы несколько неестественный горб на спине выпятился еще сильнее.

Тут подоспел Бычка. Остановился рядом с нами, держа банки с тушенкой.

Несмотря на то, что Бычка относился к афганцу с явной неприязнью, в глазах погранца читался определенный интерес.

Тогда я поймал себя на одной мысли: как забавно наблюдать, что простые, совершенно деревенские парни, вынужденные сегодня с оружием в руках защищать свою Родину на чужой земле, легко, даже, я бы сказал, подсознательно чувствуют этакую «подставу».

Моя чуйка тоже говорила, что со стариком что-то не так. Но она отточена опытом многих лет службы и войны. А Бычка… Бычка чуть больше года на службе.

Его неприкрытая, прямолинейная неприязнь к деду ярко демонстрировала одно — пограничник чувствует то же, что и я. Да только не может объяснить самому себе — что и почему он чувствует. Практически чистый, словно белый лист, разум Бычки пока не может это осознать. Может лишь выдать простую, примитивную реакцию, которая, как ни странно, оказывается чаще всего совершенно верной. И по делу.