Книга Осень в Российской империи, страница 50 – Игорь Евдокимов, Александра Лавалье, Тимур Суворкин, и др.

Плеснула вода. Я вздрогнул, вдруг поняв, что нахожусь не один. На мостках у реки сидела та самая девушка, которую я видел на пластинке обскуры. Касаясь стылой воды босыми ногами, она тихо напевала что-то себе под нос. Приличия ради я стукнул тростью по стене мельницы, и она, даже не вздрогнув, неторопливо повернула голову ко мне.

— Виктор, а я все ждала, когда же вы придете. Здесь одиноко.

Я нерешительно подошел к ней и вздрогнул вновь. Она плела маленькую фигурку человечка из сухих овсяных стеблей.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Вода слухами полнится, Виктор. Слышали такую поговорку? — Девушка усмехнулась и пристально взглянула на меня. Глаза ее были большими, черными, почти что бездонными.

— Я вас здесь раньше не видел.

Девушка пожала худыми плечами:

— Даты на календаре не всегда сходятся с нашими желаниями.

Теперь усмехнулся я:

— Будем играть в загадки?

— Нет, конечно. Загадки — это только по вашей части, господин Остроумов. Я лишь хочу вас уберечь. Вы же не верите в него? — Она показала мне фигурку. — Думаете, что у нас в полях стоят обычные пугала? Хотите, расскажу, как их делают? Девушки из деревни сплетают их по весне. Они срывают овес со старых могил, чтобы души умерших продолжали жить уже в нем, охраняя посевы и от живого существа, и от Гнили. А по осени, когда овес окрепнет, а ночь сравняется с днем, чучела отправятся в огонь, и их пеплом люди вымажут свои лица, танцуя у горящих до небес костров. А потом пройдет еще год, и все повторится снова. И снова. И снова. До той поры, пока эти люди сами не лягут в землю и не обратятся в серый пепел на лицах тех, кто будет жить после них. Это очень древний обряд, но есть и другой, тот, что родился недавно. Есть те, кто служит Овсяному человеку куда более серьезно. Кто закладывает в землю живых людей. Молодых мужчин. Путников и прохожих, что на свою беду заночевали не в том месте и не в то время. Их рот забивают овсом, чтобы сыра земля не слышала крика, их руки сплетают веревками из стеблей, чтобы они не противились. Их хоронят на межах, и говорят, что в сильную грозу, когда с неба, не прекращая, льется свет молний, могила расходится, исторгая из себя то, что будет хранить поля. Так рождается Овсяный человек.

Девушка замолчала, а затем грустно вздохнула:

— Виктор, вы столкнулись с бедой. Вы не нравитесь ему. И я вижу, что он идет за вами след в след. И что вы будете делать против того, кто не мертв и не жив? Что вы будете делать, если у вас есть лишь револьверчик и примитивная логика человека, всю жизнь прожившего в тени машин?

Она посмотрела мне прямо в глаза и протянула сплетенную куколку:

— Возьмите. Это вас защитит.

Я мягко отстранил от себя ее подарок.

— Не нужно. Бог защищает.

Девушка поджала губы, однако даже так ее бледное лицо осталось бесконечно красивым.

Я опустился на темные от времени мостки, сев рядом с ней:

— Лучше скажите мне, как вас зовут и кто вы?

В ответ девушка улыбнулась и вдруг приблизилась вплотную. Ее полные губы тихо зашептали мне прямо на ухо:

— Я сильно польщена вашим вниманием. Но достаточно ли мы знакомы для обмена именами, мой милый Виктор?

— Но я же имею право знать, с кем говорю. Так как ваше имя?

Вместо ответа она вдруг прижала меня к себе, и я почувствовал абсолютный, ледяной холод ее пальцев на своей шее.