Книга Изгнанник, страница 3 – Женя Гравис

А чему удивляться? Вокзал как вокзал. В Ты́ргу-Му́реше, откуда поезд ходил каждый день, и то был побольше. Там хоть железная дорогая настоящая, а не мокани́ца, или узкоколейка, как здесь. После больших составов местные паровозики казались почти игрушечными. И все равно «игрушечный» поезд каждый день привозил в Совату новых и новых курортников. Сезон стоял самый жаркий, народу было полно, есть где разгуляться.

Рыжая барышня тем временем с любопытством разглядывала вокзал. А смотреть там, как считал Митруц, было особенно не на что. Низкое, длинное здание в один этаж, покрытое желтой штукатуркой. С того края, где к вокзалу лепился угольный сарай, стены совсем почернели от пыли и копоти: замажь хоть сто раз – толку не будет. Накрывала постройку высокая крыша с широкими козырьками, под которыми было удобно прятаться от дождя.

Окна вокзала были маленькие, в темных деревянных рамах. Внутри тоже не было ничего интересного – Митруц пару раз заглядывал. Там один большой зал со старыми скрипучими скамьями и громко тикающими часами. Еще есть окошко кассы и буфет – и тем и другим заправляла матуша Мария. На буфетном прилавке под пыльным стеклом у нее лежали коври́джи^[6], посыпанные кунжутом, – твердые и древние на вид. Митруц ни разу не видел, чтобы кто-то польстился их купить. Да и сам он даже в голодный день предпочел бы забить такой ковриджей гвоздь, чем ломать об нее зубы.

Еще была комнатка начальника станции рядом с закутком дежурного, которая почти всегда пустовала. Господин начальник на станции появлялся редко, охотно сваливая всю скучную возню на Моша Мустацэ, а дежурный к прибытию поезда обычно болтался у путей и чесал язык с машинистом, чтобы потом вернуться в свою каморку, уронить голову на руки и сладко поспать до вечера.

Нет, смотреть на станции Совата было особенно не на что. И это было плохо. Потому что сейчас все пассажиры выйдут, носильщики выгрузят багаж, курортники рассядутся по экипажам – и все, тут будет затишье до завтрашнего дня. А ждать до завтра Митруц не собирался.

И тут ему все-таки повезло.

Дверь грузового вагона с грохотом отъехала в сторону, и оттуда на низкий перрон выскочила толстая свинья. За ней вторая, третья… Восемь. Всего Митруц насчитал восемь хрюшек. Обрадовавшись неожиданной свободе, они начали носиться по перрону, обнюхивая и обхрюкивая всех подряд.

В отличие от носильщиков, которые по одному сюртуку приехавшего точно определяли, какой толщины у него кошелек, свиньи не делали никакой разницы между пассажирами первого, второго и третьего класса, а были счастливы подружиться с каждым. Публика этого, понятно, не оценила. Особенно когда три крайне наглых хряка столкнулись в грязной луже, перемазались от головы до хвоста и понеслись дальше.

В толпе послышались тихие вскрики и сердитое ворчанье. В этот момент в дверях грузового вагона показался заспанный паренек с длинным прутом в руке – видимо, свинопас.

Он обвел перрон мутным со сна взглядом, лениво взмахнул хворостиной и крикнул: «Хэй-хэй!» Куда там! Свиньи и ухом не повели. Одна из них уже сунула пятак в чью-то корзину с яблоками, вторая залезла под лавку, намертво там застряла и начала визжать, будто ее режут, а третья почему-то пристала к старой и сухой домне с ридикюлем. Эта свинья подбиралась к ней то слева, то справа, а домна, прижимая к себе ридикюль, второй рукой с зонтиком тыкала в пятачок и изо всех сил делала вид, что ничего не происходит.