Книга Изгнанник, страница 182 – Женя Гравис

— Или это случается там, где закон бездействует, – сухо возразил доктор. – Нельзя годами держать людей в страхе и ждать, что они с этим смирятся.

— Ну так закон на то и существует. Чтобы таким, как этот табунщик, не давать ходить на свободе. Если он такой злостный преступник, то должен был сидеть в тюрьме за все свои преступления, – заметил Самарин.

— В больших городах, может, оно и так, – усмехнулся Ружич. – А у нас в глубинке сначала приходится удерживать людей от новой крови, а уж потом объяснять им, что такое Уголовное уложение. А иных и удерживать не приходится, если закон бессилен.

— Так вы оправдываете самосуд? – нахмурился Самарин.

— Я за справедливость. Если порядок можно восстановить лишь таким путем – значит, иного выхода не было.

— Но это же, по сути, звериное поведение.

— Народ не зверь, Дмитрий Александрович, – мягко вклинился в беседу Дуленос. – Не доводи человека до края – он и не будет за кол хвататься.

— Присяжные ведь не убийство оправдали, – заметил доктор. – Они оправдали облегчение от того, что одним страшным человеком стало меньше.

— Ну тогда можно сразу раздать крестьянам колья. – Самарин сделал глоток из рюмки и скривился от кислоты. – Сегодня они будут бить ими тех, кто нарушает порядок, а завтра – тех, кто им просто не нравится. Это так всегда и начинается.

— Не защищаю я самосуд, Дмитрий Александрович. С чего вы взяли? – Ружич налил себе еще. – Самосуд значит, что власть уже проиграла. Только в уездах это поражение иногда начинается задолго до первого удара колом. Сначала люди жалуются, потом терпят, потом перестают верить, что кто-то придет и разберется. В Малышеве разобраться некому было, кроме самих крестьян. В Бронске я такого не допущу.

Самарин вспомнил утренний случай на базаре и не мог мысленно не согласиться с Ружичем. Может, начальник полиции и не поступил по справедливости в полной мере, но конфликт погасил быстро и не дал ему разгореться. Однако можно ли было считать на этом ссору закрытой? Определенно нет. Стороны остались при своем, с затаенной обидой друг на друга.

— Кстати, о заранее назначенных виновниках… – Доктор Вельтман поставил рюмку, так к ней и не притронувшись. – Ко мне за последнюю неделю трое пришли с признаками отравления. Уверяют, что брали грибы или травы у рощинских. Доказательств никаких, но непохоже, чтобы все трое сговорились.

— Как же так? Я у них годами травы беру, – забеспокоился Дуленос.

— А вот так. Я бы на вашем месте, Трифон Мартынович, поосторожнее был. Вы же не бочки делаете, а еду. А вот как станет кому-нибудь нехорошо от вашего сыра.

— Типун вам на язык, Аркадий Львович!

— Я не говорю, что рощинские отраву продают, но люди об этом болтают.

— Сегодня на базаре о том же речь шла, – вспомнил Самарин утреннюю стычку.

— Ну вот. Слухи уже пошли, а они, как лесной пожар, быстрее паровоза любят разлетаться.

— Сильные отравления-то? – задумчиво спросил Ружич.

— Неприятные, но не смертельные. Живот, рвота, температура. Но тенденция мне не нравится.

— Надо будет выяснить, кто и какие травки сбывает.

Ружич кивнул, принимая к сведению сказанное. И Самарин тоже. В этот момент дверь приоткрылась, явив слегка укоризненную Нонну Егоровну.

— Любезный Андрей Кузьмич, господа, я понимаю, что вы всецело увлечены разговорами о делах. Но помилуйте, дамы ждут танцев. А без вас, сами понимаете…