Книга Изгнанник, страница 135 – Женя Гравис

О женской моде Самарин знал еще меньше, чем о ценах на продукты, но постарался вспомнить, как одеваются Соня и ее мать, и, как смог, описал это хозяйке. Кажется, она осталась довольна.

Через полчаса Дмитрий, следуя указаниям словоохотливой Галины Никаноровны, пошагал пешком в сторону полицейского управления, которое располагалось совсем недалеко. Впрочем, по сравнению с Москвой тут все казалось близким и немного… игрушечным, что ли.

В детстве родная деревня Пестрецово представлялась ему огромной, а путь на дальний ее конец – едва ли не кругосветным путешествием. Когда Самарин приехал туда после окончания университета, то сильно удивился, преодолев это расстояние за полчаса. Вот и сейчас, шагая по сонным переулкам Бронска, Дмитрий невольно сравнивал их с шумными московскими улицами, где число автомобилей с каждым годом росло и грозилось сравняться с конными экипажами.

Здесь автомобилей не наблюдалось вовсе. А попадавшиеся по пути «экипажи» были обычными телегами с сеном, овощами, дровами… Редкие встречные жители смотрели на Самарина с интересом, но без особого любопытства. Вежливо здоровались.

В таких городках новости разносятся быстро, и он предполагал, что как минимум часть Бронска уже знает, кто приехал ночью и по какому делу. С одной стороны, это облегчало задачу, с другой – остаться неузнанным тут не получится: чужака распознают сразу.

Здание полиции Бронска на Стрелецкой улице оказалось добротным домом, покрашенным в нарядный желтый цвет. Над крыльцом его слегка косо висела табличка: «Бронское уездное полицейское управление», а сбоку к изгороди был привязан холеный гнедой конь, лениво обрывавший густые заросли мятлика. Рядом с ним приткнулся слегка помятый и ржавый велосипед.

Самарин толкнул входную дверь и зашел внутрь.

В прихожей сыщик первым делом наткнулся на громоздкую стойку, на которой висели фуражка и черный зонт с торчащими спицами. Впереди просматривалась просторная комната с несколькими столами, из которой тянуло табаком и чернилами. На одной из крашеных стен висела большая карта города и окрестностей. На соседней – пожелтевшие объявления и вырезки из газет. В одном углу приткнулась железная печка, в другом – высокий шкаф, стеклянные дверцы которого демонстрировали пухлые папки с бумагами.

Лениво жужжали мухи. И они были бы здесь единственным источником звука, если бы не визгливый женский голос, который разносился по всей комнате:

— А я тебе говорю, Степан Игнатьевич: этот ирод Жердяев опять ночью колышки переставил. Целый аршин отхапал! Я ж перемеряю каждое утро!

— Анисья, окстись, – вяло ответил ей собеседник и нервно почесал взмокшую шею под воротничком. – Ну что ты опять заладила!

Степану Игнатьевичу было на вид около пятидесяти – его крупная фигура в обтягивающем кителе возвышалась над столом. Выше воротничка было широкое красноватое лицо с неровной кожей в старых оспинах. И, судя по выражению этого лица, посетительница вызывала в нем скуку и раздражение.

Она сидела напротив – растрепанная, полная, с корзиной в ногах, в которой безмятежно дремала пестрая курица. Все трое (включая курицу) бросили на вошедшего Самарина быстрый взгляд и продолжили беседу.

— Что заладила? – возмутилась Анисья. – Я к вам битый месяц хожу из-за этих клятых колышков!