Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 20 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Понимаю, — он опустил взгляд. — Потому и пил.

— Завтра в суде вас спросят. Скажете то, что сказали мне?

— А расписки?

— Долги ваши останутся при вас. — Я встал. — Ничего другого обещать не стану, иначе завтра скажут, что я вас купил. Скажете правду, и всё.

Жена его у печи заплакала в фартук, и я отвернулся. Зотов открыл глаза и уставился на Беккера, который всё это время писал.

— Пишите, господин лекарь, — сказал он. — Скажу.

Против присяги, которую Зотов дал за расписки, у меня теперь было его слово, записанное рукой управы при полиции. Хватит ли этого суду, мне предстояло узнать завтра.

* * *

Домой я вернулся к обеду и проспал до вечера. Вечером мы снова собрались в отцовском кабинете.

Рассказывал я коротко, и про удар, и про долги. Львов слушал, не перебивая, и только когда я дошёл до молитвы, отвернулся к окну.

— Стало быть, дядя понимал всё, — сказал он, не оборачиваясь. — До самого конца.

— Понимал.

Варенька подошла к мужу и встала рядом, ничего не говоря.

— А ежели Зотов завтра отопрётся? — спросил отец. — Пьяница слово держит до первой рюмки.

— Вина ему до суда никто не поднесёт, батюшка. У ворот стоит караульный пристава, и Беккер вечером к нему заглянет.

— Ишь, — хмыкнул Павел. — Теперь его полиция бережёт.

Отец достал из-за обшлага письмо и положил передо мной на зелёное сукно.

— От Андрея. Вчерашней почтой пришло. Сам он быть не может, в департаменте у них ревизия до августа, отпусков никому не дают.

Писал Андрей коротко и по пунктам, как всегда. Сестре кланялся, а дальше шло дело. Шурина ответчика двоюродные отведут от свидетельства, и закон будет на их стороне, а потому лекарское пусть говорит в суде человек посторонний. Решение уездного суда обжалуют в Палату, а оттуда в Сенат, так что всякую бумагу надо подавать так, чтобы она устояла и там.

— Андрей как есть, — хмыкнул Павел. — Нас не дождался, а уже всё рассудил.

Выходило, что отцовский наказ «вы трое сообща» Андрей исполнял и из Петербурга, по почте.

— Бумаги дядины при вас? — спросил я Львова. — Всё, что он писал и подписывал последние два года?

— Всё до последней расписки, как вы велели. — Львов принёс из прихожей окованный сундучок и поставил его на зелёное сукно. — Письма и расписки я вашему брату Андрею Алексеевичу отсылал, а книгу держал при себе, она конторская. Разбирал её, да я ж не знаю, что искать.

— Счётную книгу. Ерёмин показывал, что ваш дядя весь год путал счета. Поглядим, кто их путал.

Сидели мы над ней до полуночи при двух свечах, и отец не уходил, хотя в купеческих счетах не понимал ничего. Дядину руку Львов узнал сразу, крупную, с нажимом, и показал мне её под итогами, рядом с мелкими записями приказчика. В марте приказчик Ерёмин вписал сорок рублей лишку за кожи, и старик зачеркнул его итог и поставил свой, верный, с подписью. В апреле то же самое, на двадцать два рубля.

— Ерёмин сам показывал, что дядя путал счета, — медленно проговорил Львов, глядя на зачёркнутые цифры.

— Путал их не дядя, — сказал я и заложил страницу лентой, которую Варенька молча отколола от своего чепца. — Подстроено всё. Завтра двоюродные предложат вам мировую, когда увидят, что проигрывают. Не подписывайте.

— Помню, — кивнул Львов. — Так и поступим. Спасибо, Михайло Алексеевич.

Около полуночи в кабинет заглянула мать, поглядела на нас и на сундучок и ушла, ничего не сказав. Через минуту я увидел, как под её дверью затеплился огонёк лампады.