Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 19 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Стряпчий вышел в сени, ни с кем не простившись, и уже с крыльца до меня донеслось его «до завтра, господа, в суде поговорим». Калитка хлопнула так, что задребезжали стёкла.

Жена Зотова поклонилась квартальному в пояс, и тот попятился от неё к двери.

— Да что ты, матушка, — пробормотал он. — Служба.

Первый ход двоюродные проиграли, и я перевёл дух. Главный ход был назначен на завтра, и сделать его Зотову предстояло самому.

Когда пристав уехал, Зотов долго лежал, глядя в потолок, и я его не торопил. Жена поила его с ложки, и вода стекала у него по щетине на подушку. Квартальный, расставив у ворот караульного, вернулся и сел на лавку у двери.

— Второй раз вы меня из беды тащите, — сказал он наконец. — Не пойму я вас, господин Салтыков.

— А вы расскажите всё по порядку, тогда и поймёте. Когда вас позвали к старику?

— Прошлым летом, в июле. Ночью прибежал от него дворник, говорит: барина удар хватил.

— Что с ним было?

— Правую руку отняло, висела плетью. Рот на сторону. — Зотов облизнул губы. — Говорить пытался, а выходило всё не то. Воды просит, а говорит «ложку». Кухарку звал именем покойной жены.

— А понимал он вас?

Зотов задумался, глядя на ставни.

— Понимал, — сказал он медленно. — Говорю: руку подними, он левую поднимает. Говорю: кровь пустим, а он заплакал и головой мотает. Всё понимал. Только сказать не мог.

Беккер перестал писать и поднял на меня глаза поверх журнала.

Видел я таких больных сотни. Левая половина мозга правит правой рукой, и в ней же у человека живёт речь. Оттого после такого удара отнимается правая рука, а слова путаются, и в моём веке это называют афазией.

Всякий, кто слышит такого больного, решит, что он повредился умом. Только разум у него, насколько я мог судить, цел, и понимает он всё.

— А священника при нём видели? — спросил я Зотова.

— Отец Никифор в ту же ночь пришёл исповедовать, а я в сенях дожидался. — Зотов наморщил лоб. — Сказать старик ничего не мог, только плакал. А «Отче наш» они с батюшкой вдвоём прочли, громко, и он ни слова не сбился. Я ещё подивился тогда.

— У Геснера описано такое, — сказал вдруг Беккер. — Немецкий врач лет тридцать с лишним тому назад писал. Он называл это забвением слов. Больной молитвы читает, какие с детства помнит, а воды попросить не может, и разум при нём.

— Завтра это надо сказать суду, Людвиг Карлович. Вашими словами, не моими.

— Скажу, — буркнул Беккер и снова уткнулся в журнал.

— Сколько он прожил после удара? — спросил я.

— Неделю. Второй удар его и прибрал.

— А до того вы его видели?

— Ни разу. — Зотов отвёл глаза. — Он лекарей не жаловал, сам себя травами лечил.

— Как же вы на суде оказались его лекарем?

— Пришёл ко мне их стряпчий осенью, с моими расписками в руке. Скупил их по лавкам, рублей на триста. Говорит: подпишите, Корней Демидыч, что старик последний год был не в себе, вы ж его лечили. Я говорю: один раз видел. А он мне: кто проверит? Других лекарей у него не было. — Зотов закрыл глаза. — Обещал расписки порвать. Я и подписал, и в суде повторил, что велели. Я ведь вроде и не врал… Он и правда заговаривался.

— Путал слова он неделю, после удара, — сказал я. — А духовную писал зимой, у нотариуса, за полгода до того. Вы лекарь, Корней Демидыч. Понимаете разницу?

Зотов долго молчал.