Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 109 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Кланялись они мне все шестеро разом, в пояс, и я, признаться, не знал, куда девать руки.

— Это вам от моей Агафьи, барин. — Елизар развернул на ладонях холщовое полотенце, вышитое по краям красными петухами. — Как прослышала, что вы женитесь, так и села вышивать. Велела отдать, ежели живы будем. Постелите под ноги у аналоя, на счастье. Кто на него первым ступит, тот в доме и голова.

— Постелю, Елизар. Агафье поклон.

Гаврила подал мне сложенные листы, исписанные его круглым старательным почерком.

— Перебелил ночью, барин. Тут все жёлтые, по часам, с самого понедельника. Пригодится, ежели станете про эту хворь писать.

— Ребята промеж себя порешили, — сказал Терентий. — Каждый, где бы ни был, выучит двоих. Так с вами и расплатятся.

У хирургов в моём веке была поговорка про то, как учат ремеслу: «увидел, сделал, научил». Шестеро моих выпускников сделали уже второе, и третье теперь пойдёт само, в полку и в Нарве, там, где меня не будет.

На рассвете меня разбудил Никитин.

— Харитон кружку просит, Михайло Алексеевич. Сам.

Мочи в кружке вышло на два пальца, тёмной и мутной, первой за трое суток. Носильщики у двери закрестились, а Харитон поймал мою руку и потянул к губам, но я её отнял.

— Живи, Харитон.

— Теперь почки проснутся и погонят воду вёдрами, — сказал я Никитину. — Поить его тогда вдвое и солить, а как польётся моча, давай ему и ту гороховую похлёбку, слышишь, Алексей? Иначе он высохнет так же, как вчера тонул.

Калий, которого я ночью так боялся, при многомочии уходит с водой, и тогда его самого приходится возвращать.

Сергея полковник отпускал со мной квартирьером, готовить казармы к приходу полка, и бумагу ему подписал сам, глядя в сторону.

— Поручителя вашей невесты я не держу, господин лекарь, — буркнул он мне. — Иначе вас, говорят, и венчать не станут.

Пыжов, провожая нас, попросился ко мне в школу, когда жёлтые встанут, и я обещал его взять.

А до венчания оставалось четыре дня.

* * *

В Петербург мы въехали за полночь. Сергея я довёз до Литейной, где в доме уже спали, а сам поехал к себе на Кирочную. Пол в зале лёг весь к среде, как обещал Парамон, и в тёмном доме пахло сосной.

Утром в Мариинской больнице Мейер встретил меня в коридоре и замахал листом ещё издали.

— Звенит, голубчик! Звенит, как вы писали!

У одного из троих горячечных, которым давали иву, во вторник зазвенело в ушах. Мейер убавил приём на треть, как стояло в моей таблице, к вечеру звон прошёл, а жар так и не вернулся. В двадцать первом веке за вредом от лекарств следят целые ведомства, и следят годами. Здесь за ним пока следила одна графа в таблице, и сработала она с первого раза.

Филат лежал у окна, как было велено, и вставать даже не пробовал. Жар у него не возвращался с пятницы, колено гнулось, только шум за первым тоном я слышал по-прежнему. Клапан хворь задела, и этого не поправит никакая ива.

Робек ждал меня у себя в кабинете с бумагой из Павловска. Государыня записку мою прочла и велела строить карету при Мариинской больнице по рисунку Насти к Покрову, а людей при ней взять из моей школы, на жалованье от больницы.

— Карету мне построят, — сказал Робек, не повышая голоса. — А люди где, Салтыков?

— В коридоре, Михаил Михайлович.

Елизар и второй виленский ждали меня за дверью, в чистых рубахах, с нарвскими свидетельствами в руках. Робек прочёл оба, перевернул, проверяя, нет ли чего на обороте, и задержал взгляд на подписи Ройтера.