Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 70 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Это откуда?

— В поясе было зашито, — сказал Плетнёв. — Служитель нащупал, подпорол, думал, деньги. А там порошок. Я решил, от живота.

Бумажку я развернул у окна. Порошок оказался белый и тяжёлый и ничем не пах. Такой продают в москательных лавках от крыс, и продают, не спрашивая, кому.

Человека подобрали у ворот той самой больницы, где за одной дверью лежит Тарусов. И случилось это как раз в тот час, когда Ладомирский был у нас в доме и толковал мне про хрупких больных.

А в поясе у больного был зашит мышьяк…

Я сложил бумажку, спрятал её и подошёл к дальней лавке.

Под больничным одеялом лежал мужик лет сорока с клочковатой бородой и дышал так ровно, что ему позавидовал бы всякий спящий. Пульс я насчитал восемьдесят, полный и ровный. Дышал он шестнадцать раз в минуту, и ни храпа, ни задержки в этом дыхании я не услышал. Я наклонился к его лицу. Запаха перегара не было никакого, и это в воскресенье, у ворот, где в такой день пьяных подбирают через одного.

Я поднял ему веко большим пальцем.

Веко напряглось у меня под пальцем и потянулось вниз, а глаз под ним ушёл вверх, под лоб, так что мне достался один белок. У человека, который по-настоящему в беспамятстве, веко поднимается, как мокрая тряпица, и само опускается назад, медленно. Глаз стоит там, где стоял. Этот глаз от меня убегал.

Тогда я взял его правую руку, поднял её над его же лицом и разжал пальцы.

Рука упала. Только упала она мимо носа на плечо и чуть скользнула к подушке. Бесчувственный себя не бережёт, его рука падает туда, куда тянет её тяжесть, хоть бы и прямо в лицо.

— Так он что же… — Плетнёв глядел на эту руку. — Притворяется?

— Притворяется, и притворяется хорошо, — сказал я. — Нашатырь вытерпел, а это не всякий сумеет. Сейчас проверим, вытерпит ли он воду. Принеси кружку воды из ледника, самой холодной.

Плетнёв принёс кружку, и холод от неё заломил мне пальцы. Я повернул мужику голову набок, оттянул ухо и понемногу влил туда половину.

Секунды три он держался. Потом его лицо перекосило, глаза сами распахнулись и заходили из стороны в сторону, мелко и часто. Мужик захрипел, вцепился в лавку обеими руками и сел, и тут же схватился за голову, потому что потолок для него поехал колесом.

В ухе у человека, как учили меня на первом же курсе, сидит тонкий снаряд, по которому тело знает, где верх и где низ. Плесни туда холода, и у всякого, кто в памяти, мир пойдёт кругом, а бесчувственный этого даже не заметит. Этот заметил.

Его вывернуло в таз, который Плетнёв успел подставить, и я подождал, пока он отдышится.

В дверях уже стоял Фома Игнатьевич, смотритель, прибежавший на шум с ключами в руке. Он перевёл взгляд с мокрого мужика на таз и перекрестился.

— Батюшка, Михайло Алексеевич… Второго за неделю воскрешаете.

— Этот, Фома Игнатьевич, и не помирал. — Я повернулся к лавке. — Звать как?

Мужик вытер рот рукавом больничной рубахи. Глядел он исподлобья, и страха в этом взгляде я видел больше, чем злобы.

— Мокей.

— Чей?

— Сам свой. Мещанин, с Охты.

Я положил на лавку рядом с ним развёрнутую бумажку.

— А это чьё?

Мокей глянул на порошок и на моих глазах посерел, под цвет больничного одеяла.

— Сонный порошок, — выговорил он. — Мне дали.

— Кто?

— Мужик. В кабаке у Сенной, в тулупе. Целковый дал и ещё пять посулил после. Велел лечь у больничных ворот — мол, пал — и лежать, что бы со мной ни делали. А ночью, как уснут, пройти к купцу, что за дверью, и всыпать ему в питьё. Сказал, купец ему денег должен, заснёт крепко, так и подпишет, что надобно.