Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 68 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

И это была правда, до последнего слова. Врать в этой гостиной я не собирался, мне хватало того, о чём можно промолчать.

Софья Павловна захлопала в ладоши.

— Я же говорила! Ни единого дня, Дарья Гавриловна, ни единого!

Ладомирского я увидел у окна за креслом барона, и лицо у него опять было то самое, робкое и тёплое. Маску он надел обратно, пока шёл сюда из кабинета.

Я сел на стул подле Софьи Павловны так, как лекарь садится к постели, когда разговор ещё не кончен.

— Софья Павловна, раз уж мы о здоровье, — начал я. — Лекарю мало знать самого человека. Ему надобно знать и родню, от которой он пошёл. Покойный генерал сердцем не хворал?

— Андрей-то? — Она махнула веером. — Бог миловал! Его лихорадка унесла, в одну осень. А сердце у него было, как у вола.

— А по вашей линии?

— По моей… — Софья Павловна задумалась, и задумываться ей было явно непривычно. — Разве что Лёвушка. Брат мой, Лев Никанорович. Он мне брат по матушке, отцы у нас разные, оттого и отчества разные, вечно все путают. Вот у него сердце шалит. А он себя не бережёт, всё дела, дела! Кирюша при нём до ночи на Сергиевской сидит, бумаги ему разбирает.

— Маменька. — Ладомирский положил ей руку на плечо. — Петру Кузьмичу это скучно.

— Отчего же скучно? — удивился барон. — Мне нынче про вас всё любопытно, Кирилл Андреевич.

— А Лёвушка ведь и Кирюшины имения бережёт, как своё, — продолжала Софья Павловна, польщённая. — Опеку держит, покуда тяжбы генеральские не сведёт. Седьмой год сводит, бедный.

Барон поставил чашку на блюдце.

— Опеку? Позвольте, Софья Павловна. Кирилл Андреевич давно не отрок. Отчего ж опека?

— Долги, — вздохнула она. — Андрей долгов наделал, царствие ему небесное, а Лёвушка теперь разбирает. Я в этом, Пётр Кузьмич, ничего не смыслю, у меня от цифири голова болит.

Я заметил, что на слове «долги» Дарья Гавриловна поставила чайник мимо подставки, и по скатерти поползло тёмное пятно. Настя молча подложила салфетку.

— Пустяки, Пётр Кузьмич, — улыбнулся Ладомирский. — К осени дядюшка всё сведёт. Там больше бумаги, чем дела.

Отлично. Я вывел разговор именно туда, куда и планировал.

Первый визит жениха с матушкой здесь зовут смотринами. Потом сговор, а к нему обе стороны готовят бумаги. Дочь отдают за человека вместе с его имением, и отец вправе знать, что это за имение. Так сватаются купцы и князья, и ни один жених на такое не обижается, если ему нечего прятать.

— Пётр Кузьмич, — спросил я, — а бумаги к сговору вы когда думаете сводить?

— Какие ещё бумаги? — не понял барон.

— Обыкновенные. С вашей стороны роспись приданого, с той стороны — опись имений. Отчего бы стряпчим не свести всё загодя, до сговора? И Софье Павловне покойнее, и вам. Порфирий Саввич наш сорок лет в бумагах, он такие книги читает, как я пульс.

Барон хлопнул себя по колену так, что звякнули чашки.

— Дело говорит! Софья Павловна, так и порешим. Дочь, чай, не на ярмарку везём. В дом отдаём! Пускай стряпчие сведут, как у людей положено.

— Пётр Кузьмич, — тихо сказала Дарья Гавриловна, — при гостях ли о бумагах…

— При гостях оно честнее, Дарья Гавриловна, — отрезал барон и подмигнул мне.

Теперь всё решал ответ Софьи Павловны, и она меня не подвела.

— Да хоть завтра! — обрадовалась она. — Лёвушка всё покажет, у него всё по полочкам, как в аптеке! Кирюша, ты ведь скажешь дядюшке? Он любит, когда его за порядок хвалят.