Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 122 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Салтыков, если не ошибаюсь? — Он оглядел меня с головы до ног. — В главной квартире говорят, вы скоро смените мундир на французский. Я вижу, примерка уже идёт.

Молодой хирург за моим плечом уловил тон и нахмурился.

— В главной квартире многое говорят, господин полковник, — ответил я. — Нынче я внёс в списки на размен двадцать три наших пленных. Егерь Котов, которому я вскрыл голову в этой кирхе, ест кашу сам и просится домой. Что из этого успели сделать в главной квартире, пока говорили?

Полковник дёрнул щекой и, так ничего и не ответив, зашагал от меня к крыльцу, звеня шпорами.

Слух про французский мундир, как понял я, гулял по штабу не первый день, и до государя он мог дойти раньше донесения Виллие.

* * *

Солнце село ещё в девятом часу, а небо над Неманом так и осталось светлым. Я сидел на ступенях кирхи и ждал Виллие, когда из сумерек вынырнул Ларрей. Шляпу он нёс в руке и никак не мог отдышаться.

— Император желает вас видеть, — выдохнул он. — Сейчас же.

— Господин Ларрей, я ведь просил…

— Я ничего вам не обещал, мсье. После обеда он послал за мной и спросил о Батисте сам. А потом и о вашем Котове.

Государь с вечера оставался у Бонапарта, и отказать чужому императору на глазах у своего значило бы опозорить и государя, и Виллие. Мне оставалось держаться так, чтобы краснеть за меня потом не пришлось никому.

В комнате горели свечи, хотя за раскрытым окном было ещё светло. Оба императора сидели в креслах у окна. Виллие стоял у стены с двумя нашими генералами, лицо у него было каменное, и только по тому, как он мял за спиной перчатки, я понял, что встреча эта ему нравится ещё меньше, чем мне.

— Сир, русский хирург Салтыков, — начал Ларрей.

Бонапарт поднялся раньше, чем он договорил.

— Это вы положили моего Батиста в камень?

— Я, ваше величество.

— Он будет ходить?

— Через неделю я скажу вам, останется ли у него нога. Ходить он будет к осени, ежели не пойдёт гной.

— Ларрей отнял бы.

— Отнял бы, сир, — подтвердил Ларрей.

— А вы не отняли. Почему? — Бонапарт подошёл ко мне вплотную.

Вблизи он показался мне ещё плотнее, чем на улице. Под белым жилетом уже наметился живот, руки были маленькие и пухлые, а на груди желтели крошки табаку. Говорил он быстро, с итальянским выговором, глотая концы слов, и светлые глаза его при этом не мигали.

— Стопа у него тёплая, и пальцы чуют иглу. Покуда в ноге ходит кровь, отнимать её рано.

— Где учились?

— В Московском университете.

— У кого?

— В Москве учили профессора. Остальному меня научили больные.

— Ха! — Бонапарт обернулся к государю. — Слышите, брат мой? Мои маршалы говорят то же самое про войну. — Он снова уставился на меня. — И голову вы вскрыли русскому солдату в моей кирхе. И пакеты в ранцах тоже ваши. Сколько стоит такой пакет?

— Дешевле ноги, ваше величество.

Бонапарт коротко рассмеялся. Государь всё это время слушал, чуть повернув голову правым ухом ко мне. На левое он, я помнил из книг, с юности был туговат, с гатчинских пушек.

— Так вот вы какой, Салтыков, — проговорил государь по-русски, и голос у него оказался тихий и ласковый. — Ваш пакет я развязывал своими руками ещё в Бартенштейне. А на днях Яков Васильевич положил мне на стол вашу бумагу о носильщиках, и при ней листы представлений. Все с отказами. Сколько их было, помните?