Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 40 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Виллие тем временем работал своё. Он говорил со студентами старших курсов о службе, о жалованье, о том, что лекарь, отслуживший кампанию при армии, ворочается с именем и с чином. Двое записались тут же, при мне, и одного из них, тощего, восторженного, звали Юлиус, и он немедленно стал ходить за Никитиным хвостом, требуя показать скатки ещё раз.

Юлиус этот, к слову, оказался у нас с головой. Он единственный из всех спросил меня не про камень и не про трубку. Он спросил, что делать, ежели раненых привезут разом две сотни, а лекарей при них двое.

— Разбирать, — ответил я. — Быстро, руками, на три части. Кому помочь нельзя, тем покой и питьё. Тех, кто дотерпит до завтра, — в сторону и ждать. А работать в первую голову с теми, кто нынче умрёт без вас, а с вами выживет. Это и есть главное лекарское искусство на войне, и оно не в ноже.

Юлиус записал это в книжечку слово в слово, и я подумал, что не зря сюда заехал.

К вечеру я устал так, как не уставал в операционной.

А под конец случилось то, чего я, признаться, не ждал.

Из студенческой толпы вышел ко мне старик в мешковатом сюртуке, невысокий, с живыми быстрыми глазами и совершенно не профессорской повадкой. Кауцман при его появлении посторонился.

— Паррот, — представился он мне по-французски. — Физик. Я тут человек посторонний, медицины не знаю вовсе, зато знаю трубы, воздух и звук. Позвольте вашу трубку.

Он взял у меня трубку, повертел, заглянул внутрь, постучал ногтем по стенке и погрузился в размышление, из которого вышел не сразу.

— Скверно сделана, — объявил он наконец, к общему замешательству. — Дерево сырое, стенка толста, раструб короток. Она у вас гудит сама и глушит половину того, что вы желаете слышать. Дайте мне неделю, и я вам её пересчитаю. Длина, толщина стенки, ширина раструба. Звук, сударь, вещь считаемая, а вы её на глазок делали.

Старик этот нравился мне всё больше. За год в этом веке мне впервые предлагали улучшить мой инструмент расчётом, а не советом.

— Неделю дать не могу, господин профессор, мы едем через три дня. А чертёж мой возьмите, и считайте, сколько нужно. Пишите мне в армию, я исполню по вашему счёту и отпишу, что вышло.

— Сговорились. — Паррот сунул мой чертёж в карман, оглядел меня внимательно и прибавил тем же будничным тоном. — А вы, молодой человек, странный. Вы говорите про кору, про камень и про звук, как говорят люди, читавшие книгу, которой мы тут ещё не написали.

Я выдержал его взгляд.

— Много читаю, господин профессор.

— Оно и видно, — сказал Паррот и ушёл, не прощаясь.

* * *

Ночью в дверь моего номера постучали.

Стук был короткий, отрывистый, и повторился он прежде, чем я успел спустить ноги с кровати. За окном шёл дождь. Свеча оплыла до половины, я сидел над бумагами Виллие, сличая нарвские выписки с тем, что видел там своими глазами, и было далеко за полночь.

На пороге стоял Кауцман.

Мокрый по плечи, с фонарём в руке. Профессор хирургии Императорского Дерптского университета, человек, который днём сдался мне при своих студентах, стоял в дверях чужой гостиницы, и вода капала с его волос на пол.

— Простите, — сказал он по-французски. — Я знаю, который час.

— Входите, господин профессор.

Он не вошёл.

— Я не войду: я приехал за вами, — Кауцман говорил ровно, и спокойствие давалась ему тяжело. — Мне нужна ваша помощь. Не совет коллеги. Помощь.