Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 37 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

На четвёртый день, не доезжая станции, мы нагнали партию.

Сперва донёсся мерный топот множества ног и хриплый простуженный кашель. Потом увидел: дорогой шли человек полтораста, в сермягах, с котомками, и вели их к сборному месту, откуда таким партиям идти дальше, к полкам. Рекруты. Мужики от двадцати до тридцати, стриженые по-новому, бритые лбы, и лица у всех одинаковые от усталости.

Виллие велел остановиться.

Я вылез из кареты в грязь и пошёл вдоль колонны, глядя людям под ноги. Ноги сказали мне всё раньше лиц.

Обмотки сбиты, онучи сырые, и сырость эта, судя по цвету, не со вчерашнего дня. Онучами звали длинные и широкие полосы ткани, их наматывали на ноги от ступни до колена вместо носков или чулок.

Двое шли, припадая, и я разглядел на одном чужие сапоги, велики на два размера, отчего пятка у него давно превратилась в сплошную рану.

Начальник партии, поручик лет сорока, подошёл ко мне сам, откозырял и глядел на нас с тем настороженным терпением, с каким глядит человек, у которого дело идёт худо и который ждёт нагоняя.

— Ваше благородие. Партия рекрутская, полтораста душ, идём восьмые сутки, — отчитался он.

— Больные есть? — спросил я.

— Есть. — Он не стал юлить, и это мне понравилось. — Четверо кашляют, один с жаром. Жар со вчерашнего. Я его на телегу посадил, телега при нас одна, под провиант, так я провиант мужикам на плечи роздал, а его посадил.

— Правильно сделали. Ведите к нему.

Мужик на телеге горел. Жар высокий, язык обложен, кашля почти нет, зато ломит всего, и лежал он, укрытый чужими зипунами, которые сняли с себя товарищи. Я послушал его трубкой, посмотрел язык и осмотрел кожу на груди и животе. Сыпи не было. Пока не было.

Я ощутил то нехорошее спокойствие, которое приходит, когда видишь начало.

Тиф начинается вот так: с жара, ломоты — и ничего больше, я это знал твёрдо. Живёт он в тесноте, в грязном белье, в общих котомках и общих онучах, и лучшего дома, чем полтораста человек, спящих вповалку по сараям восьмые сутки подряд, ему не выдумать. Один такой мужик, дошедший до сборного места, отдаст свой жар полусотне, а те принесут его в полк.

И самое скверное, что винить мне тут было некого. Поручик вёл партию честно, снял провиант с телеги ради больного, а людей своих кормил тем, что ему отпустили. Просто никто ему никогда не говорил, как надобно вести полтораста человек за триста вёрст, чтобы они дошли живыми. Такой бумаги не существовало ни в одной армии мира.

Значит, её следовало написать.

— Поручик, слушайте меня. Я лекарь при главном инспекторе. Больного вашего я у вас забираю, оставлю на станции со смотрителем и с наказом, за ним пришлют из Нарвы. Одного в сторону, покуда он не отдал свой жар остальным.

— Забирайте, ваше благородие, и слава богу. — Он выдохнул. — Я его от прочих на ночлегах и так отдельно клал, чутьё, что ли.

— Чутьё верное. Теперь второе. Дайте мне четверть часа, я вам напишу бумагу.

Писал я на облучке, положив папку Виллие под лист, и писал коротко, потому что читать это должен был замотанный человек при свече в чужом сарае.

Ночлег в тесноте через раз и через раз с сеновалом, где просторнее. Онучи и обмотки сушить всякий вечер, у огня, до сухого, и это первое дело перед сном, важнее ужина. Ноги мыть и осматривать, а у кого потёртость, того на телегу, покуда потёртость мала, потому что запущенная сажает человека вернее пули. Воду брать только из проточного и только кипячёную, всякий колодец по дороге считать негодным. Котёл и черпак не мыть общей тряпкой. Заболевшего жаром отделять в тот же час — отдельный ночлег, отдельная посуда. Рубахи на привале не жалеть, выварить хоть раз в неделю в том же котле.