Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 41 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Я уже натягивал сапоги.

— Кто больной?

— Женщина. Тридцать два года. Родила третьего дня, роды принимал профессор Дейч, и приняты они были хорошо, я видел. — Он перевёл дыхание. — Со вчерашнего вечера у неё жар. Нынче к ночи жар поднялся выше, живот твердеет, пульс сто двадцать. Я знаю, что это. Родильная горячка. Все мои книги говорят одно, и все мои книги говорят, что она умрёт до утра.

Родильная горячка. То самое, о чём я говорил с Кологривовым и что собирался бить хлорной известью через полвека до того, как это сделает человек по имени Земмельвейс.

— Отчего вы пришли ко мне, а не к Дейчу?

— Дейч сидит при ней с вечера. — Кауцман поднял на меня глаза, и в них не было ничего профессорского. — Он сидит и плачет, потому что это его жена.

Я взял ящик с инструментом и шагнул к двери.

— Известь, — бросил я через плечо. — Алексей! Подымайся, бери из фуры бочонок хлорной извести и два ведра. Живо.

От того, спасём ли мы эту женщину, зависит многое.

Как минимум — сохраним ли мы лицо перед иностранными коллегами!

Дом профессора Дейча стоял в двух улицах от университета, и мы дошли туда за четверть часа, под дождём, почти бегом.

В спальне было жарко, как в бане. Окна законопачены, у изголовья горели две свечи, и воздух стоял такой густой, что я его почувствовал кожей с порога.

— Окно, — сказал я. — Отворите верхнюю створку. Немедля.

Повитуха, дородная немка, поглядела на меня с ужасом и не двинулась. Кауцман перевёл, повторил, прикрикнул, и створку открыли.

Женщина лежала на высоких подушках, и я сразу же принялся разглядывать её, чтобы составить первое впечатление о её состоянии. Лет тридцати с небольшим, светлая, с косой через плечо. Лицо серое, губы сухие, дышала она часто и мелко, как дышат при жаре.

У изголовья сидел Дейч. Тот самый Дейч, который днём выспрашивал меня о сортировке и записывал за мной в книжечку. Сейчас он держал жену за руку и на нас не обернулся вовсе.

Я взялся за дело.

Пульс был частым и мелким, я насчитал за сто двадцать. Язык обложен и сух. Кожа горячая, испарины нет. Живот я щупал долго и осторожно, и низ его был твёрдый, болезненный, отзывался на всякое нажатие.

— Простыни менять когда изволили? — спросил я. — И что там?

Повитуха забормотала, Кауцман переводил. Отделяемое дурного запаха, обильное, со вчерашнего вечера. Простыни меняли трижды.

Тогда я задал вопрос, ради которого пришёл.

— Господин профессор. — Я говорил в спину Дейчу, и он всё-таки повернул голову. — Ответьте мне со всей точностью, ибо от этого зависит всё. Послед вышел целиком?

О последе здесь знают испокон веков. После рождения ребёнка он должен выйти целиком. А если вышел не весь…

Дейч поглядел на меня пустыми глазами.

— Он вышел, — сказал он по-французски, медленно. — Я принимал сам. Он вышел, и я осмотрел его… — Тут он остановился, и я увидел, как в этом человеке что-то надломилось. — Я осмотрел его наскоро. Кровотечение было сильное, я занялся кровотечением. Господи… Господи!

— Повитуху спросите. Она смотрела?

Повитуха, выслушав мой вопрос, побледнела и сказала, что материнская часть показалась ей неровной, но господин профессор был занят, и она не посмела ему сообщить.

Вот и всё. Диагноз лежал передо мной, как на ладони, и хуже всего было то, что я знал его наперёд, ещё когда Кауцман говорил про жар на третьи сутки.