Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 111 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Я надавил пальцами. Фёдор охнул и вцепился в простыню.

Тогда я прошёлся пальцами по всей области, сравнивая справа и слева, и нашёл то место, где под пальцами уходило вглубь мягкое и болезненное, а вокруг стояла плотность.

Всё стало понятно.

Я отошёл к окну и с минуту стоял молча, складывая это в уме на языке своего века, потому что здешними словами тут не скажешь.

Воспаление в почке не разошлось. Оно собралось.

Гной, который неделю выходил с мочой, нашёл себе дорогу короче и прорвался в жировую клетчатку вокруг почки. Там он и стоит, и там ему просторно, и оттуда его не выгонит ни питьё, ни тепло, ни все молитвы Кологривова. Такой гнойник сам не рассосётся никогда. Он либо прорвётся внутрь, и тогда человека не станет за сутки, либо будет тлеть, пока Фёдор не сгорит.

Лечение тут одно, и оно старо, как сама хирургия. Где гной, там нож.

Разрез сбоку, под рёбрами, сзади, где гнойник ближе всего подошёл к поверхности. Пройти тупо, пальцем, раздвигая, а не режа. Выпустить. Промыть. Оставить фитиль, чтобы оттекало, и менять его всякий день.

И вот тут я поймал себя на неприятном.

В моём веке это делают по книгам, по атласам и после снимков, на которых видно, где именно сидит гнойник и как далеко до него. У меня нет ни снимков, ни атласов. У меня есть моя память, мои пальцы и то, что я видел на своём веку.

Я стоял у окна и вспоминал анатомию поясничной области так, как её не вспоминал, кажется, со студенческих лет. Где лежит почка. Где идут крупные сосуды. Где кончается плевра, потому что если я войду выше, чем надо, то выпущу человеку воздух в грудь и убью его вернее любого гноя.

— Ефрем Данилыч, Карл Фёдорович. Подите сюда оба.

Они подошли.

— Кровь пускать не станем, — сказал я. — Станем резать.

Кологривов моргнул.

— Как резать? Где резать? У него спина болит!

— У него не спина болит. У него под спиной, вокруг почки, скопился гной, и я его нащупал. Дайте руку.

Я взял руку старика и положил её сперва слева, потом справа, и подержал, и сам надавил его пальцами.

— Чувствуете разницу?

Кологривов молчал секунд десять.

— Тесто, — сказал он наконец другим голосом. — Справа как тесто, а слева доска. Господи. И правда.

Оперировали мы после полудня.

Готовились по всем моим правилам, которые уже никто не оспаривал, потому что за полтора года они тут стали обычаем. Кипяток, известковая вода в двух тазах, руки по локоть с щёткой, чистое полотно, выглаженное горячим утюгом.

Эфир я отмерил сам. Никитина рядом не было, и счёт дыхания вёл Плетнёв, которого я учил этому всю осень по письмам и три дня по приезде. Он держал часы и считал вслух, и голос у него дрожал первые две минуты, а потом выровнялся.

Мейер стоял слева и подавал.

Разрез я сделал короткий, сбоку, ниже двенадцатого ребра. Прошёл кожу, мышцы, дальше пошёл пальцем, раздвигая, и это заняло у меня куда больше времени, чем сам разрез, потому что спешить тут — значит вылезти не туда.

А потом палец провалился в полость, и следом хлынуло.

Вышло гноя стакана два, с запахом, от которого сиделка у дверей отвернулась, а Кологривов, напротив, подался вперёд.

— Да батюшки мои, — сказал он с неподдельным восторгом. — Да откуда ж его столько?

— Оттуда, Ефрем Данилыч, что он неделю копился, пока мы с вами спорили.

Я промыл полость тёплой известковой водой, слабой, из второго таза. Вложил фитиль из проваренного холста, вывел его наружу, наложил повязку так, чтобы её можно было менять, не трогая самого хода.