Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 106 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Вот, — сказал я. — Слева ничего. Справа вскрик от того же удара. Ефрем Данилыч, скажите мне теперь: бывает ли простуженная поясница, которая болит только справа и только в одной точке?

Кологривов замолчал.

— Простуженная поясница, — продолжал я, — болит с обеих сторон, болит от движения, и ей делается легче в тепле и хуже к погоде. А жара при ней не бывает такого, чтоб зубы стучали. Здесь другое.

— А что здесь? — тихо спросил Мейер.

— Здесь воспалена почка. Правая. И воспалена не от холода, а изнутри, от того, что застоялась в ней моча. Оттого и жар с ознобом, и режет, и мутное.

Дальше я велел принести то, что здесь не считают за врачебное дело.

Мочу.

Её собрали в склянку и отстояли полчаса, и я поднёс склянку к окну, и мы втроём поглядели на свет.

Мутная, с рыхлым белесым осадком на дне, и запах тот самый, тяжёлый.

— А теперь поедем к Лемке, — сказал я. — У него стоит трубка, в которую мы прошлой осенью глядели червей. И я вам покажу, из чего этот осадок.

Поехали мы втроём, и Кологривов ворчал всю дорогу, что возить мочу через полгорода есть занятие для сумасшедших.

Через час он же не мог оторваться от окуляра.

— Господи боже, — бормотал он. — Да это ж гной. Гной, Карл Фёдорович, я его в ране двадцать лет вижу, я его узнаю. Он-то там откуда?

— Оттуда, что почка гниёт изнутри и гной идёт наружу, — пояснил я. — Вот вам и доказательство, Ефрем Данилыч, и оно лежит в склянке, а не в наших с вами спорах.

Лечение я расписал простое, другого у нас нет. Покой и постель. Сухое тепло на поясницу, никаких банок и растираний, никакого насилия над больным местом. Питьё обильное, кружка за кружкой, потому что вымывать эту гадость нечем, кроме воды. Мочу собирать всякий день в отдельную склянку и глядеть, светлеет она или мутнеет. Жар мерить утром и вечером и писать в лист.

И первое, что я запретил, было то, к чему здесь тянутся раньше всего.

— Крови не пускать. Ни при каком жаре.

— А ежели жар пойдёт выше? — немедленно спросил Кологривов.

— Тем более не пускать. У него жар оттого, что внутри гниль, и кровь тут ни при чём. Отнимете кровь, отнимете и силы, которыми он эту гниль пересиливает. Дайте ему пить и дайте покой, и через неделю мы увидим, светлеет ли моча.

Кологривов пожевал губами.

— Записываю, что был против.

— Пишите, Ефрем Данилыч. Вы всегда пишете, а после сами же и хвалитесь, что я был прав.

Старик фыркнул, и Мейер засмеялся.

А уже на крыльце, когда мы расходились, Карл Фёдорович придержал меня.

— Голубчик. Эта ваша штука с ладонью. Сколько времени она занимает?

— Три секунды.

— Три секунды, — повторил он. — И этому можно выучить кого угодно?

— Фельдшера, сиделку, кого угодно. Тут нет ни учёности, ни хитрости. Приложил, стукнул, послушал, что скажет больной.

Мейер постоял, глядя куда-то мимо меня, и вдруг завёл руку себе за спину и стукнул кулаком по собственной пояснице.

— Карл Фёдорович!

— А я проверяю! — с достоинством отозвался Мейер. — На себе. Всякий новый приём надобно сперва испытать на себе, так учили ещё в Иене.

— В ваши годы, — сказал подошедший Кологривов, — это уже не испытание, а самоистязание. Идёмте, я вас доведу, пока вы себе чего не отбили.

* * *

Отец уезжал в Москву на пятый день.

Сани стояли у крыльца с рассвета, и в них уже уложили его дорожный сундук, а он всё ходил по дому мимо меня и отдавал последние распоряжения, которых у него никто не просил.