Книга Второй шанс для Лекаря. Том 5, страница 41 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Он остановился у полки с сиропами, наклонился, потянул носом.

— Алтейный корень сыровато держите, Адам Васильевич, — заметил он через плечо, дружелюбно. — К июню заплесневеет. И ревень у вас в прошлом году был лучше, нынешний пылит. Я бы такого не взял.

Лемке за конторкой покраснел. Обидно ему было вдвойне, потому что про корень Функ сказал правду, и я видел, что оба они это знают.

Вот что мне следовало понять про этого человека сразу, и я понял. Он не был ни дураком, ни лавочником с гирькой в рукаве. Он знал ремесло, любил его и говорил о нём с искренним вкусом. И в собственных глазах он был кругом прав. Такие противники хуже жадных.

— Вы хотели говорить, — напомнил я. — Говорите.

— Извольте. — Функ снял вторую перчатку, сложил обе в шляпу и уселся на стул для посетителей, свободно, нога на ногу. — Только сперва об одном грустном предмете, чтобы после к нему не ворочаться. Клавдий Петрович Ренар. Слыхал я, сидит. Жаль. Умный был человек, изящный, а кончил глупо, через собственную шпагу… то есть, виноват, через ваш пистолет. — Он поглядел на меня весело и без всякой злобы. — Только вы ведь понимаете, господин Салтыков, что дело от того не переменилось. Дело всегда больше одного человека. Люди выходят из него, входят в него, а оно себе идёт.

— Какое дело?

— Торговое, какое же ещё. — Он развёл руками, чуть не с удивлением. — Я, изволите видеть, торгую здоровьем. Товар вечный. И пришёл я к вам, господа, с тем, с чем всякий порядочный купец приходит к соседям. С предложением. А чтобы предложение моё выслушали со вниманием, позвольте прежде обрисовать, как оно всё нынче стоит.

И он обрисовал. Не грозя, не понижая голоса, тоном человека, читающего вслух приходную книгу.

— Кора, — начал он и загнул первый палец. — Хинная, перуанская, какая ни есть.

Он выждал, любуясь тишиной, а затем добавил:

— Весенний привоз в столицу, весь, до последнего тюка, законтрактован ещё в марте. Не мною, боже упаси, я человек маленький. Торговым домом, в котором я имею долю.

Лемке медленно снял очки.

А я в эту минуту досчитал наконец то, чего не понимал про Функа с самого начала.

Аптека ничего не ввозит. Аптека толчёт, варит, отвешивает и продаёт готовое. А сырьё её приходит морем, и возят это сырьё оптовые купцы, торговые дома. Кора, спирт, олово, воск, стекло, всё ложится на пристань чужими руками. И всякий аптекарь идёт к оптовику с деньгами и кланяется.

Функ же держал оба конца сразу.

С одной стороны лавку на Гороховой, где торгуют в розницу больным. С другой долю в доме, который ввозит товар оптом и продаёт его аптекам. Выходило, что он Адаму Васильевичу и соперник, и поставщик разом. Захочет, продаст. Захочет, не продаст.

В моём веке за такие штуки таскали по судам, и слово для них было придумано отдельное. Здесь этого слова ещё не знали.

— Так что кору вы, Адам Васильевич, отныне покупаете у нас, — закончил Функ ласково. — По нашей цене. Или не покупаете вовсе.

Пока мы молчали. Пусть выскажется.

— Далее, рецепты. — Функ загнул второй палец. — Тут дело простое, вы и сами знаете. Больной идёт к лекарю. Лекарь пишет ему пропись. С этой прописью больной идёт в аптеку, и аптека на ней кормится, потому что деньги мы берём не за траву, а за труд её составить.

— Знаю, — сказал Лемке.