Книга Второй шанс для Лекаря. Том 5, страница 4 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Помню.

— Тогда слушайте. И простите, что разжёвываю, я привык говорить с людьми, которые в наших материях не разбираются.

И он разжевал, а я мысленно переводил на язык, понятный любому.

Дело за Рогаткой, как я и знал, записано на мещанина, пьющего, живущего при бане. Человека, у которого за душой нет ни рубля. Денег такому не даст никто. А ему дали, и много. Отчего?

Оттого, что за него поручился другой человек. Поручительство, как я себе перевёл, есть вещь простая. Один человек обещает заимодавцу своим именем и своим имуществом, что ежели должник не заплатит, заплатит он. И заимодавцу довольно, чтобы имя это стоило дорого. Имя Клавдия Петровича Ренара, лионского страдальца, вхожего в лучшие дома, стоило до вчерашнего вечера дорого.

— А теперь, — продолжал Порфирий Саввич, снимая очки со лба, — извольте поглядеть, что случилось. Вчера имя поручителя, скажем так, сильно подешевело. При свидетелях. А завтра, как сказывают, поручитель едет стреляться. И вот что знает всякий стряпчий и всякий заимодавец. Поручительство прекращается смертью поручителя. Умрёт он, и заимодавцам останется мещанин при бане, а с него взять нечего.

— И что же заимодавцы?

— А заимодавцы, Михайло Алексеевич, ждать не станут. Ни дня. — Он постучал пальцем по листам. — Они предъявят свои векселя ко взысканию нынче же, покуда поручитель жив. Векселя, я справился, все срочные, и по всем можно требовать. Дальше идёт как по писаному. Взыскание. Мещанину платить нечем. Опись имущества, что стоит на его имени. А на его имени стоит земля за Рогаткой и всё, что на той земле. Печь, корыта, змеевик и один медный куб вёдер на сорок.

Я сидел и молчал. Внутри у меня медленно, как соль в остывающем растворе, оседало понимание.

— И после описи?

— После описи, сударь мой, торги. Казённые, публичные, с молотка. И вещь на торгах покупает всякий, у кого есть деньги и есть человек, который знает, когда и куда прийти. — Порфирий Саввич надел очки на нос и поглядел на меня поверх них. — У вас есть деньги, Михайло Алексеевич. И человек у вас есть. Он сидит перед вами.

Вот оно что.

Куб, украденный у меня зимой из-под Шлиссельбурга. Тот, ради которого мы с Лемке считали медь и клепали заплатанного уродца на восемнадцать вёдер. Он вернётся ко мне сам, по закону, с бумагой и с печатью, и вернётся оттого, что я вчера прочёл вслух один рубец, а завтра поеду стреляться.

Дуэль работала на меня раньше, чем я успел поднять пистолет.

Только был у этого счёта один пункт, о котором Порфирий Саввич из деликатности мне не сказал. Торги назначают не завтра. Их назначают через месяц, через два. И получить куб на торгах может только тот, кто до них доживёт.

От Балуева я поехал в больницу, и там меня ждал Робек.

Он позвал к себе, притворил дверь и заговорил сразу о деле.

— Весна наступила. Ждать более не станем, Михайло Алексеевич. Отделение открываем. Я вчера был у попечителей и вырвал у них две палаты в старом флигеле, что стоял забитый с осени. К Пасхе печи, к Фоминой неделе койки. Ваша палата, ваши правила, ваши руки. Хирургическая часть, чистая, как вы с осени толковали. Начинаете в апреле. Людей подбирайте сами, Никитина берите, кого ещё, скажете.

Вот ведь как всё «вовремя» сложилось. Одного к другому.

Он давал мне то, ради чего я вычищал корпию, кипятил бельё, ссорился со смотрителем и считал исходы в четыре столбца. Свою палату, где я мог бы делать так, как надо, а не как заведено. И давал ровно за сутки до утра, с которого я мог не вернуться.