Книга Второй шанс для Лекаря. Том 5, страница 115 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

И ушла, оставив за собой запах духов и очень нехорошую тишину.

Настя стояла белая. Я видел, как у неё дрогнули губы, как она их сжала и как она сделалась вдруг очень прямой, по-бароновски.

— Настасья Петровна…

— После, Михайло Алексеевич. — Спокойно ответила она. — Меня ждёт маменька.

И она ушла в другую сторону. Да уж, ну и дела… Готов поспорить, что Гагина намеренно её спровоцировала. А впрочем, разбираться в столь мелких интригах — забота неблагодарная.

Да и времени у меня на то нет.

Потому что, как только Настя и Гагина исчезли, передо мной появился мой потенциальный покровитель.

Виллие.

Яков Васильевич был в парадном мундире со звездой и шёл ко мне через залу так же, как шёл через госпитальный коридор, быстро и по прямой, и люди перед ним расступались с одинаковой готовностью что там, что тут.

Рядом с ним держался Робек.

— Салтыков. — Виллие оглядел меня с ног до головы одним взглядом. — Хорошо, что нашёл вас сразу. Идёмте.

— Куда, господин Виллие?

— Представлять. — Он уже шёл, и я шёл за ним. — Есть лицо, которое желает вас видеть. Разговор будет короткий, вечер длинный, успеете ещё и потанцевать.

Михаил Михайлович Робек шёл с нами до конца залы. А у высоких белых дверей, при которых стояли лакеи, он остановился сам, раньше, чем кто-либо успел ему что-то сказать.

— Дальше вы одни, Салтыков, — проговорил он спокойно. — Я свой разговор имел ещё на прошлой неделе. Нынче желают видеть вас, — он поглядел на меня, и на его всегда ровном лице проступило что-то, чего я прежде не видел. Мне показалось, это была гордость за меня. — Не посрамите заведение.

Дверь отворилась, и мы с Виллие вошли.

За дверью была малая гостиная, и после залы она показалась мне невероятно тихой. Свечи, штофные стены, несколько человек у стен, замершие лакеи. И у стола, прямая, в тёмном платье с одною ниткой жемчуга, стояла женщина, которую я узнал раньше, чем Виллие открыл рот.

Мария Фёдоровна.

Мать государя Александра Первого.

Я знал её по учебникам своего века, по портретам и по строчкам, и всё это оказалось правдой и неправдой разом. Правдой были рост, царственная осанка и немецкая лепка лица.

А неправдой оказалось всё остальное, потому что ни один портрет не передаёт того, что я, лекарь, увидел в первую секунду. Передо мной стояла немолодая женщина, которая спит по пять часов, работает по двенадцать и держит спину прямой по привычке человека, которому некогда уставать.

И руки. Я поклонился так низко, как учил Готье, а когда выпрямился, первое, куда лёг мой взгляд, были её руки в длинных перчатках. Под перчаткой следов ремесла не разглядишь, зато видно другое. Кисть у государыни лежала не по-дамски, а так, как ложится рука человека, привыкшего держать инструмент, и веер она взяла тем коротким уверенным движением, каким берут резец. Я помнил из своего века, что она режет камеи по камню и точит по кости на токарном станке, и посадка руки это подтверждала.

— Ваше императорское величество, — проговорил Виллие. — Лекарь Мариинской больницы Салтыков.

— Я знаю, кто это, Яков Васильевич. — Она говорила по-русски правильно и чуть твёрдо, с тем лёгким немецким камнем в согласных, который не стёрся за тридцать лет. — Подойдите, господин Салтыков.

Я подошёл. Она глядела на меня прямо, и взгляд у неё был не дамский и не придворный. Так глядят начальники госпиталей, когда принимают нового лекаря и решают, каков перед ними человек.