Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 92 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Я стоял и глядел на этого тучного одышливого старика в халате, и до меня доходило понемногу, какой силы вещь он мне сейчас положил в руку. Я полгода строил свою сеть из служителей, писарей и лудильщиков. А у него она стояла готовая сорок лет, спаянная турецкой кампанией и общей бедностью.

И тут же следом пришло второе, и от него у меня заныло под ложечкой.

— Пётр Кузьмич, поглядите мне в глаза. Сколько раз за нынешнюю неделю у вас заходилось сердце?

— Ну, разок было…

— Сколько.

— Трижды, — сказал он с досадой. — Ночью. Дарье не сказывай.

— Тогда слушайте мою цену. Стариков ваших я беру и вам за них кланяюсь. А вы за ворота не выезжаете ни разу. Ни на Сенную, ни за Рогатку, никуда. Сидите в кресле, посылаете людей, принимаете доклады. Капли по счёту, и счёт ведёт Дарья Гавриловна.

— Ты что же, меня в лежачие записал?

— Я вас в живые записал, — сказал я. — Мне, Пётр Кузьмич, мёртвый полковник учителя не сыщет. Мне живой нужен, который сорока стариками командует.

Он подвигал челюстью. Потом хмыкнул, и хмык вышел сердитый и довольный разом.

— Торгуешься, как купец на Апраксином. Ладно. Даю слово.

Приметы Готье Бутурлин уже знал. Пожалуй, даже лучше меня. Так что это он передать своим сможет без проблем.

А после сказал я ему и второе, про оспу, и про то, что в дом ходить мне теперь нельзя, покуда всё не кончится, и что Дарье Гавриловне надо сказать правду, но в меру. И Митю с Николенькой из дому покуда не пускать в лавки и на гулянья.

— Скажу, — кивнул барон. — Она у меня набожная, а не глупая. Ты вот что, Михайло. Ты бы себя поберёг.

— Поберегусь.

— Врёшь ведь.

— Вру, — согласился я с лёгкой ухмылкой и пошёл к саням.

Фрол дожидался меня у больничных ворот, и по тому, как он стоял, я всё понял ещё из саней.

— Нету, барин. — Он стянул шапку и мял её в кулаке. — Объехал восемь дворов, до Пороховых доехал. Нету нигде коровьей оспы. Зима. Коровы стоят сухие, доиться им нечем. Которые доятся, у тех вымя гладкое, я сам глядел, и бабам в ладони заглядывал всем по очереди. Меня на третьем дворе уже гнали.

— А телята?

— Так ведь пока рано, барин.

Я слез с саней и постоял, натягивая рукавицу на озябшие пальцы. Выходит, у меня есть ланцет. Есть реестр, писанный никитинской рукой. Есть порядок за подписью главного лекаря, писанный нынешним числом. Есть двадцать душ, что нынче ночью пойдут в баньку. И нет ни единой капли того, чем всё это делается, и не будет до расцвета весны.

Я поднял голову.

Над дальним концом двора, над старой банькой у ледника, стоял дым. Топили с ночи. В сорока саженях от меня лежала живая оспа. Настоящая, человеческая, полная, в каждом пузырьке на лице Арсения Гущина.

Та самая, которой прививали полвека. Та, от которой мрут двое из ста и о которой Робек нынче ночью сказал мне, что ставить её он не станет никогда.

Минуту за минутой я обдумывал новый план. И он был хорош. Однако…

Ох, проклятье…

За это в моей прежней жизни меня лишили бы диплома в тот же день!

От больничных ворот до дома Гагиной было с полчаса езды, и всё это время я просидел в санях, глядя в спину извозчику и складывая в голове план. К Гагиной я ехал на первое заседание нашего попечительства, и приехать туда следовало с ясной головой.

А план у меня выходил такой, что ясности он голове не прибавлял.