Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 90 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Марфу с двумя ребятишками я определил в баньку к мужу, потому что она уже трое суток спала с ним рядом и терять ей было нечего. Ребятишек мы отмыли и отсадили в предбанник, к своей печке. Хозяйку соседнего двора удержал страх за глаза внучки, которой я честно сказал, что оспа выедает глаза чаще, чем убивает. Ткача из третьего дома удержала бумага, писанная мною тут же на колене. Он унёс её, как охранную грамоту.

Так мы весь список контактных и обошли. Вернее… Пока что не весь.

Продолжили, как это делалось и в моём веке.

После мы поехали к Владимирской, потому что вчера Арсений Гущин отстоял обедню в полном храме.

А сколько там было людей… Мне даже представить страшно.

Отец Никодим принял меня в притворе, и первое, что он сделал, это отступил на полшага.

— Оспа, — повторил он. — У меня в приходе? Господи боже…

— У вас в приходе, батюшка. И вчера он стоял у вас в церкви часа полтора.

— Я не могу это объявить сейчас, — священник заговорил быстро, и руки у него пошли по груди, оправляя крест. — Вы понимаете, что будет? Народ побежит. Первая неделя, у меня к причастию идут сотни. После такого слова церковь у меня опустеет до Пасхи, и пойдёт по городу, как зараза от Владимирской…

— Я и не прошу объявлять.

Он остановился на полуслове.

— А чего же вы просите?

— Памяти, — сказал я. — Вы вчера видели их всех. Кто стоял рядом с ним, кто с ним молился, кому он свечу передавал. Назовите мне тех, кого помните, и назовите тихо. Я объеду сам и скажу каждому в дому, что он здоров и что ему надлежит поберечься. Слова «оспа» я в приходе не крикну ни разу. Я христианин, и вашу службу никак не испорчу, даю слово.

Отец Никодим постоял, поглядел на образ, вздохнул и позвал дьячка за бумагой. Матушка Пелагея, стоявшая всё это время в дверях, вышла и сказала мне вслед, что баб она обойдёт сама, и что бабам от неё больше веры, чем от лекаря.

И это мне было особой помощью. И не только мне, а всему городу.

К четырём часам пополудни в списке моём стояло двадцать шесть имён, а у меня самого гудели ноги и саднило горло от мороза. Я переоделся в больнице во всё чистое, а то платье, в котором ходил по дворам, отдал в котёл. Руки я мыл дважды, до локтя, и потом ещё обтирал уксусом, и от него щипало треснувшую кожу на костяшках.

И стоя над лоханью, я поймал себя на том, о чём думать было некогда с ночи.

Я поглядел на своё левое плечо. Кожа как кожа, гладкая, чистая. Оспенной отметины на ней не имелось. Прежний хозяин этого тела прививки не знал, матушка его в своё время побоялась, и я в этом веке ходил голым, как новорождённый. А, может быть, и не боялась она. Может, просто в то время до семьи Салтыковых прививка ещё не дошла.

Все мои прививки остались в другой жизни, вместе с водопроводом, телефоном и прочими благами будущего.

Выходит, я и сам не привит ни от чего.

И очень-очень сильно рискую.

Что ж… А как иначе у медиков? Иначе никак. Я сделал всё, чтобы не заразиться. А дальше распоряжаться будет только случай. Теперь уже ничего не изменить.

* * *

Тихон Ковалёв нашёл меня во дворе, когда я садился в сани.

— Барин, дозвольте на два слова. — Он говорил, глядя в сторону, как всегда, когда нёс что-то важное. — Хожу я, значит. И вот что вышло. Про молодого француза с пришепётыванием спрашиваю не я один. Ещё двое ходят, и ходят прежде меня, а я по следу их иду. Один при извозчиках сидел на Сенной, другой в трактире у заставы. И оба, барин, поминали Горохову улицу. Один прямо сказал, вели, мол, кому надо снести весточку на Горохову, в аптекарскую часть.