Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 91 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Вот ведь зараза… Всё-таки Ренар и его люди нас пока что опережают. И это совсем нехорошо.

— Спасибо, Тихон, — кивнул я. — Ходи дальше и в лицо им не суйся.

Дальше он не пошёл, и я не стал расспрашивать. Аптекарь Функ с Гороховой сидел на своём месте и делал своё дело, и рука, что двигала им и остальными, была мне известна. Вот только самой этой руки я покуда достать не мог. И сверх того у меня в баньке лежала оспа.

К Бутурлиным я приехал в шестом часу и в дом не вошёл.

Я остановился на крыльце, велел кликнуть барона и стоял в сенях у самой двери, в чужом платье, с мороза, и держал руки за спиной. За стеной играли Митя с Николенькой, и оттуда доносился высокий смех.

Пётр Кузьмич вышел, оглядел меня, оглядел дверь, которую я не затворил, и всё понял по-своему.

— Ты чего это в сенях-то? Заходи, чай стынет.

— Не пойду, Пётр Кузьмич. Я нынче с оспенного двора.

Барон замер. Потом медленно, всё так же глядя на меня, повернулся и притворил дверь в комнаты плотнее.

— Так, — сказал он. — Говори.

И я сказал всё, от начала до конца. Настало время узнать правду и ему. Больше скрывать не было смысла.

Двор за Рогаткой и краденый куб, подслушанное у забора, «наш лекарь», Функ с Гороховой, лионского гостя, который приехал за Готье. Сломанную руку молчаливого мужика и открытую дверь каморки в ночь на чистый понедельник. Три недели, что я держал его учителя у себя в больнице под липовым скорбным листом и молчал.

Барон слушал, опершись плечом о косяк, и не перебил меня ни разу. Я говорил и одновременно считал, потому что глядел на жилку у него на шее, и жилка эта шла неровно, с перебоями, и я знал эти перебои наизусть. Нельзя слишком сильно его волновать — вот, что главное.

— Вот и правду рассказал, — закончил я. — И виноват я перед вами кругом.

Про Готье я рассказал лишь про его врага, и почему он ушёл. Но про поддельное имя и большую тайну умолчал — это он сам поведает, если того пожелает.

Барон помолчал. Потом отлепился от косяка.

— Правда, значит… Я тебе за неё спасибо скажу, а виниться погоди. — Голос у него сел, и он откашлялся. — Не зря ты молчал ранее. Ты мне скажи, если бы я узнал в декабре, что бы я сделал?

— Вспылили и выгнали бы Готье. Либо же…

— Либо же поехал бы разбираться с его недругом. — Он усмехнулся углом рта. — И наломал бы дров. Так что молчал ты умно, Михайло. Умнее, чем я бы хотел.

Я ждал крика и был к нему готов. К этому я готов не был.

— Пётр Кузьмич…

— Погоди. — Он поднял ладонь. — Теперь моё слово. Лука Осипович в дому у меня много лет. Он Серёжку до латыни довёл, он Настьку рисовать выучил, он Николеньку с рук моих принял и азбуке учил. Все эти годы человек ел за моим столом. Стало быть, он мне семья. Своих Бутурлины не бросают. И это, братец, закон.

— Он не пойдёт сюда. Он оттого и ушёл, чтобы к вашим детям беду не привести.

— Знаю, понял уже всё. Зато мы к нему и пойдём. Будем искать. — Барон посмотрел на меня из-под бровей. — У тебя в городе кто есть, Михайло? Пара знакомых да я. Зато у меня есть целая команда. У меня есть старики!

— Какие старики?

— А те самые. Шестеро, что на Новый год к тебе в больницу приходили с бочонком. И ещё сорок таких же по всему Петербургу. Отставные, братец. Кто при трактире сидит, кто при заставе, кто при богадельне, кто в будке. Ноги у них худые, зато глаза и уши целы, и по городу они рассажены гуще, чем полицейские будки. Приметы я им скажу, и через два дня буду знать, в каком углу ночует всякий француз, ушедший в чём был.