Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 79 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Готье слушал меня, не перебивая, и лицо его по всегдашней привычке не выражало ничего.

— Стало быть, он не уехал и не отступился, — проговорил он, когда я кончил. — Он врос. Деньги, дело, компаньоны… — Француз покачал головой. — Знаете, мсье, что во всём этом самое скверное? Человек, который ищет, рано или поздно устаёт и уезжает. Человек, который врос, не уедет никогда. Теперь он будет тут всегда, рядом, за две версты. Терпеливый, как паук.

— Мы его выкорчуем. Двор его стоит на краденом, а краденое рано или поздно…

— Может быть. — Готье поднял руку, останавливая. — А теперь о деле, мсье. И давайте по-честному: мы уговаривались, — он раскрыл ладонь и стал загибать пальцы. — Я лежу у вас три недели. Курс хины, коим вы меня для виду пользуете, идёт три недели, от силы четыре, вы сами всем так сказывали. Скорбный лист мой не вечен. Служители не слепы. Дети ждут. Ещё неделя, и ваша комедия начнёт расползаться по швам, а вместе с нею и вы. Один донос уже был писан про здорового иностранца, помните? Второго ваша больница может не пережить. — Он поглядел мне в глаза. — Решать надобно в эти дни, мсье. Так или иначе.

Крыть было нечем. Календарь воевал против нас исправнее всякого Ренара.

— Дайте мне два дня, — сказал я. — Два дня, Лука Осипович. Я что-нибудь придумаю. Я всегда что-нибудь придумываю, вы знаете.

— Знаю. — Он слабо улыбнулся, первый раз за вечер. — Потому и сижу тут, а не трясусь в повозке на пути в другой город. Два дня, мсье. Идите спать, на вас лица нет.

Этой ночью мне пришлось дежурить в Мариинской, а потому я пристроился в одной из комнатушек, чтобы хоть немного поспать. В то время меня подменял другой лекарь, с которым мы ещё были едва знакомы. И он пообещал разбудить меня ко второй половине ночи.

Однако спал я скверно, ворочался, и всю ночь мне снились заборы со щелями. Встал в итоге я раньше срока и решил провести внеплановый обход. По дороге в палаты я завернул к каморке Готье.

И тут же обнаружил, что дверь в его каморку открыта.

А внутри никого нет.

Я стоял на пороге, держась за косяк, и глядел внутрь.

Пусто. Нет, даже хуже. Я бы назвал это иначе.

Брошено.

Тюфяк сбит и наполовину сполз на пол. Стул опрокинут. Драгоценные книги Готье лежали на полу веером, будто их задели в спешке. Свеча в шандале стояла погашенная, и по смятому фитилю я видел, что гасили её пальцами, наспех, на ходу.

Я тронул тюфяк. Холодный. Ушёл давно, ещё за полночь.

За стеной, в глубине больницы, уже гремела кухня. Гремела нынче по-иному, глуше, и не тянуло от неё ни мясным духом, ни сдобой, и я отметил про себя, какой нынче день.

Девятнадцатое февраля. Чистый понедельник, первый день Великого поста. Вчера город догуливал масленую, блины пекли даже у нас, и Фрол ходил довольный, потому что выпросил у кухарки целую стопку для выздоравливающих. А нынче семь недель рыбы, грибов да каши. Пост в этом веке входил в дом, как входит строгий гость, и весь дом старался следовать его правилам.

А у меня тем временем посреди больницы стояла пустая каморка.

Первым делом я заставил себя стоять на месте и думать, потому что бегать и звать было поздно, а затоптать следы рано.

Похитили? Я обдумал этот вариант и тут же отбросил. Стены тут в палец толщиной, рядом лекарская, через сени палата. Возьмись кто связать взрослого мужчину, был бы шум, возня, крик, и его услышали бы десять человек. Да и следов борьбы нет. Вещи задеты, а не разбросаны.