Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 76 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Именно. Всё верно говорите. — Робек тяжело вздохнул. — Я её ещё в Гатчине насмотрелся на всю жизнь. Там я работал до того, как стал здесь главным лекарем. Госпиталь, двести раненых. К осени хоронили по десятку в день, и не от пуль. Резали выше и выше, а она шла следом, как пожар за порубкой. — Он помолчал. — Так вот, Салтыков. К весне, как встанет путь, повезут наших из венгерских городков. Тяжёлых, лежалых, с ранами полугодовой давности. И класть их будут к нам, потому что мы теперь, изволите видеть, образцовые. Понимаете, что это значит?

— Понимаю. Значит, к их приезду у нас должно стоять отделение, в котором гниль не живёт.

— Быстро понимаете. — Робек удовлетворённо кивнул и тут же перешёл к сути дела. — А теперь слушайте, что я вам скажу от себя, и слушайте внимательно, потому что дважды я такого не говорю. Вы у меня полгода. За полгода вы завели тут порядка больше, чем иные заводят за двадцать лет. Но по старшинству вы никто, Салтыков. Это вы осознаёте?

Разговор набирал обороты. И я пока не догадывался, к чему он ведёт.

— Осознаю. Я обычный штатный лекарь. Так к чему вы это?

— К тому, что я лично с радостью поставил бы вас выше, несмотря на возраст. Однако место старшего лекаря у меня одно, и оно занято Карлом Фёдоровичем по праву и по заслугам.

— Я не претендую на место господина Мейера, — тут же ответил я. — Глубоко его уважаю и ни в коем случае не стану…

— Знаю, и ценю это, Михаил Алексеевич, — перебил меня Робек. — Но всё же с идеями, что живут в вашей голове, оставаться на посту обычного лекаря… Неудобно. Есть иной ход. Сверхштатного старшего лекаря, с особым отделением под его началом, правление утвердить может. Не за красивые глаза и не за мои слова. За дело, которого до вас не делал никто. Вот оно, это дело, перед вами лежит! — он постучал пальцем по бумагам. — Поставьте отделение. Примите весенние обозы. Удержите гниль. И если мы с вами угодим вышестоящим… Что ж, тогда вам новой должности попросту не избежать.

В кабинете стало тихо. Я глядел на бумагу с печатью и уже видел за ней всё разом. И палаты, и корпию, и счётные тетради.

Про госпитальную гниль я знал многое. Точно так же, как о тифе. То, чего не знают другие. В моём веке её разобрали по косточкам. Живёт зараза в грязи, а разносят её по палатам руки, корпия и губки. Одна губка, которой обмывают дюжину ран подряд. Корпия, которую пожалели выбросить и подсушили для второго раза. Зонд, который вытерли о фартук. Хирург, идущий от гнойного к чистому.

Вот её кони, на которых она объезжает госпиталь за неделю. Разорви эту цепочку — и она задохнется. Только разорвать её в этом веке означало переломить весь заведённый порядок перевязки, всю смету и половину привычек, святых для всякого здешнего лекаря.

Одно дело — научить пару цирюльников мыть руки. И совершенно другое — внедрить правила асептики и антисептики на целую больницу и за её пределы.

Это немыслимый скачок вперёд. И он спасёт не только раненых. Потенциально это защитит миллионы людей от гибели.

Ещё один шаг, который может повернуть историю.

— Идея мне эта по душе, — сказал я. — Берусь!

— Я и не сомневался. — Робек впервые за разговор усмехнулся. — Идите, Салтыков. Время на подготовку у нас ещё есть. Но его совсем немного. Скоро весна. Боюсь, у нас едва ли есть хотя бы один месяц.