Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 81 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Так ведь… — Он поглядел в сторону, помялся и вдруг заговорил, впервые за разговор, свободно. — По запаху половина болезни видна, господин Салтыков. От пьяного вином несёт, от угоревшего дымом, у кого нутро гниёт, от того сладким тянет, дурным. А запах в покое до утра не доживёт, выветрится. Вот я и пишу, покуда слышу.

— А вслух отчего молчите про такое?

— Говорить я не мастер. — Он опять начал глядеть в сторону. — Скажу вслух, засмеют. Нюхает, скажут, как пёс. А запишу, оно и спрошено с меня не будет. Бумага за меня скажет.

Бумага за него говорила лучше иного доклада. За ночь поступило трое.

Первый, извозчик с грыжей, привезён товарищами в первом часу, вправлен, оставлен до утра. Второй, старик с грудной жабой из ближнего переулка, доставлен дочерью во втором часу, отпущен с каплями. Оба мне понятные, обыкновенные.

А вот третий заставил меня перечитать запись дважды.

«В третьем часу пополуночи привезён на извозчике мещанин, назвался Фёдором Кузнецовым, тридцати лет. Перелом правого предплечья. Сказывает, упал с лестницы в доме, где квартирует. Привёзший его человек остался ждать в санях и в покой не входил. Больной трезв, платье справное, сапоги новые. Просился в дальнюю палату, к теплу, жаловался на озноб».

Просился в дальнюю палату. В ту, что через сени от лекарской. От каморки Готье её, как я хорошо знал, отделяла одна дверь.

— Кузнецов этот сейчас где?

— Там и лежит, в дальней. Рука в лубке, я ночью сам накладывал. Перелом чистый, простой…

— Пойдёмте-ка поглядим ваш чистый перелом.

Мужик лежал у печи, на лучшем месте, и при нашем появлении прикрыл глаза, показывая, что спит. Лет тридцати, крепкий, гладкий. Я поздоровался, назвался, взял табурет и занялся его рукой, а заодно и им самим.

Перелом был. Настоящий, свежий, предплечье вздуто, кость отзывалась там, где ей положено. Лубок Плетнёв наложил отлично, мне и придраться было не к чему.

Только вот больше на этом человеке не было ничего.

С лестницы падают телом. Летят на ступени, цепляются, обдирают ладони, бьют колени и бёдра, к перелому непременно прикладывается ссадина, синяк, хоть царапина. Я перевидал за две жизни сотни таких падений и знал, как они выглядят, наизусть. А тут логика моя не работала. Ладони целые, гладкие. Колени целые. Ни ссадины, ни синяка нигде, я проверил. Одна кость, и сломана она поперёк, ровно, аккуратно, как ломают палку через колено.

Так не падают, это я знал твёрдо. Так обычно бьют: одним ударом по уложенной на опору руке, чужой рукой и с умением.

— С лестницы, говоришь, — сказал я, закончив. — Крутая была лестница?

— Крутая, барин… — Голос спокойный, речь заготовленная. — Тёмная. Обледенела, вишь, ступенька-то…

— А сам-то чей будешь? У кого квартируешь?

— У Сидорова, купца, на Пряжке… дом с зелёными воротами…

Отвечал он гладко, не задумываясь, и гладкость эта нравилась мне меньше всего. Человек, которому вправду больно, отвечает вразнобой, морщится, сбивается. Этот шёл по ответам аккуратно и обучено.

Как по мосткам, доска к доске.

— Бывает. — Я поднялся. — Лежи. Рука срастётся, недели через четыре будешь здоров.

Он ждал вопросов, я это видел. А я не стал их задавать, потому что спрашивать его было пустой тратой, молчать этот человек умел. Мне хватало листа Плетнёва. Привезён в третьем часу. Привёзший остался в санях. Просился в дальнюю палату.