Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 74 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Стало быть, вари кору хоть в бане, закон тебе не указ.

Защиту в прошлый раз я выбрал себе другую, и выбрал сам, ещё осенью. Отец тогда сказал, проси не денег, а имени, и я поставил на имя, на клеймо и на печатное наставление. Потому что имя привилегией не отнимешь.

Оттого теперь и возникают такие проблемы. Но они были неизбежны. Единственное, чего мы могли избежать, — утечки нашего плана и нашего рецепта. И как всё это ушло, мне ещё только предстояло разобраться.

А касаемо законности…

Незаконно у них выходило только одно, и я его уже услышал через забор. Кору вполовину слабее будут делать, а на ярлыке про то писать не станут. Вот это уже подлог, и вот за это можно взять за горло. Только доказывать придётся не словами.

И оттого мне вдруг сделалось ясно, зачем им понадобился именно Ренар. Имени моего они на склянку не поставят, за это в прошлый раз уже отдали под суд сбежавшего Сычёва, которого, похоже, так до сих пор и не нашли. И далеко не факт, что найдут.

А вот сочинить ярлык и наставление так, чтобы придраться было не к чему, — на это лекарь не годится. На это нужен человек, разбирающийся в слове. Таким человеком как раз и является Ренар.

Непоняток пока много. Но история получается прелюбопытнейшая.

Лекарь Красовский, аптекарь Функ и, похоже, Ренар — человек при бумагах. И над этой троицей явно стоит кто-то ещё.

Да тут, выходит дело, против меня целую организацию создали! Вот ещё один аргумент, почему мне не стоит кричать об их махинациях.

Нет уж. С этими людьми мне надобно воевать так, как воюют они сами. Бумагой, терпением и чужими руками. Другими словами — хитростью.

Военный совет я собрал назавтра у Лемке, при закрытых ставнях. Сам Адам Васильевич, лудильщик Мироныч и я. Подмастерьев я велел покуда разослать с поручениями, и Лемке поглядел на меня поверх очков, поняв всё сразу.

— Думаете, подмастерья передали наши с вами рецепты и чертежи? — спросил он. — Подозреваете моих?

— Нет, просто проверяю ваших людей, — поправил я. — Это разные вещи. Утечка была, Адам Васильевич, тут гадать нечего. Про кубы под Шлиссельбургом знали вы, я, Евсей Мироныч, Балуев с Андреем да двое ваших. Больше никто.

— Я за них поручусь…

— И я бы поручился. А проверить всё одно надобно, иначе мы так и станем коситься друг на друга до лета. Дозвольте, я сам. По-своему.

Допрашивать мальчишек я не стал. Наука, добытая на Митрии, годилась и тут. Я просто поговорил с каждым порознь, между делом, о пустяках. Семинариста расспросил, как ему работалось в те дни, когда решалось с кубами, кто заходил, кто спрашивал. Назавтра о том же, другими словами, расспросил веснушчатого. А после сравнил показания.

Сошлось всё, до мелочей. Оба помнили одни и те же дни одинаково, путались в одних и тех же пустяках и, главное, оба искренне не понимали, к чему я клоню. Ложь вычислять мне уже было нетрудно, я это уже проходил. Тут дырок в их показаниях не было. Мальчишки чисты.

И вот тогда, вычеркнув их, я упёрся в ответ, который лежал на виду с самого начала.

Справка. Та самая справка о разорённых винокурнях, с кем говорить и почём казна отдаст, которую я сам же и просил. Балуев выправлял её не из воздуха. Он посылал запрос в департамент, по откупной части, и запрос этот читали чиновники, писали писцы, подшивали копиисты.