Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 52 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Хворь не хворь… — Смотритель мялся. — А ну как он на облучке эдак-то грохнется? С тройкой, с проезжими? Кто отвечать будет? Мне ведь придётся!

А вот это был уже хороший разговор. Не страх перед бесом. Тут есть логика, а с ней можно работать.

— Верно, на облучок ему одному нельзя, тут ты прав, — кивнул я. — Слушай теперь, как с ним быть, чтоб и он при деле, и ты в ответе не был. В дальнюю гоньбу его отпускать только вторым, с напарником. К проруби и на сеновал одного тоже не гоняй. А при конюшне, при упряжи он тебе работник полный, руки у него здоровые. Спать давать вдосталь, с недосыпу его и бьёт. И вина ему не давать! Вино этой хвори — самый первый друг.

— Ишь, целый устав. — Смотритель скрёб бороду. — А приступ этот евонный… часто ли ждать?

— Может, через месяц, а может, через год. Народ твой нынче сам видел, что делать. Просто повторяйте за мной.

— Вот как, значит… — Он всё мялся, и я понял, что резонов ему мало, ему надобен толчок.

— А коли он тебе всё ж не нужен, — сказал я, поднимаясь, — тогда так. Парня я забираю с собой в Петербург. При больнице моей конюх надобен, а работника, который лошадь любит, по нынешним временам днём с огнём не сыскать. Ему же у меня и спокойнее будет, под лекарским глазом.

Смотритель вскинулся так, что скрипнула стойка.

— Это как это заберёте? — Он засопел. — Санька-то? Да он у меня один упряжь чинит так, что любо-дорого… Не, ваше благородие, это вы того. Это мы уж сами. Хворый не хворый, а работник он справный, чего парня по столицам таскать.

— Ну, сами так сами, — согласился я, пряча усмешку.

Жалко ему стало терять работника. Корысть, выходит, порой работает и во благо.

Утром, перед отъездом, я растолкал Саньку, вручил ему медную деньгу и наказ. Спать вдоволь, вина в рот не брать вовсе, и ежели забьёт снова, не пугаться и не стыдиться, хворь и хворь. Парень хлопал глазами и кланялся, вчерашнего он не помнил вовсе, и это тоже было по науке.

* * *

В Шлиссельбург мы прибыли к полудню, и оказался он ровно таким, каким я его себе рисовал.

Белая гладь, крепость на острове, тёмные стены над снегом. Канал стоял, у причалов рядами горбились вмёрзшие барки, засыпанные снегом по самые мачты, и во всём городке висела особая тишина.

Винокурня покойного откупщика стояла за городом, на пустыре у ручья. Казённый пристав отпер нам амбар, и там я увидел то, за чем ехал шестьдесят вёрст.

Три куба.

Медных, огромных, каждый в добрую бочку. Два лежали на боку, мятые, с рваными швами, а третий даже сквозь грязь выглядел добротным.

От груди у меня тут же отлегло. Товар, видать, хороший. Надо только, чтобы лудильщик ещё раз убедился. Я в этом деле могу ошибаться.

Народу на торг сошлось при мне с десяток. Городские, любопытные, пара мужиков с безменом. И один чужой. Приказчик в хорошей крытой шубе, гладкий, скучающий, из тех, кому мороз нипочём, потому что ждут его тёплые сани.

Уговор у нас с Евсеем Миронычем был положен ещё в дороге, и по уговору этому я отошёл к стене и рта не раскрывал. Барин, покупающий битые кубы, есть загадка, а загадка на торгу дорого стоит. Мастеровой, покупающий медь, есть скука, а скука дёшева.

Так что торговался старик.

Он обошёл кубы неспешно, и я отступил ещё на шаг, чтобы не мешать представлению. Постучал костяшкой тут, там, приложил ладонь, поскрёб ногтем полуду, и всё это громко, вслух, на весь амбар, со вкусом.