Онлайн книга «Второй шанс для Лекаря. Том 4»
|
— И что в итоге с колоколом? — А что колокол? Год звонил. На второй год, на Крещение, морозы начались! Как вдарили тогда по колоколу, так он и лопнул. Сверху донизу. — Евсей Мироныч помолчал. — Зря не поспорил с мастером тогда. Ведь после сходил, проверил черепки от колокола. Как раз трещина пошла там, где я дребезжание слышал. Но как тут спорить, если шею сломать грозятся? Вот, стало быть, и весь сказ. Но веду я это вот к чему… Вопрос у меня к вам есть, барин. Вы же человек учёный, ответите? — Отчего же не ответить? — пожал плечами я. — Спрашивайте. Он повернулся ко мне левым ухом. — Вы вот что мне скажите, барин. Я ведь тот дребезжок как сейчас слышу. Знал я, что лопнет. А доказать не мог. Звук, он же в ухе живёт! Его на стол не выложишь. Отчего так устроено, что человек знает, а показать ему своё знание нечем? Я не сразу ответил, потому что вопрос его попал в меня точно. Сам от такой же проблемы мучаюсь. Знаю много, а передать всё разом этому веку никак не могу. — Мне, Евсей Мироныч, недавно один большой человек сказал похожее, — вспомнив Виллие, ответил я. — Я ему показал верное число, доказательство. И попросил, чтобы я причины искал, которые к этому доказательству привели. А найти их ой как непросто, — я поглядел на белую Неву за обочиной. — Так что мы с вами, выходит, товарищи по одной беде. Вы слышите и доказать не можете, я считаю и объяснить не могу. — Ишь как. — Старик поглядел на меня искоса, с весёлым прищуром. — Вроде барин, а беды такие же, как у нас мастеровых! Ну, коли так, держитесь меня, вдвоём веселей. Мы засмеялись оба, и дальше дорога пошла легче. А про себя я решил ещё кое-что. Надо бы заказать Шамшеву для старика слуховой рожок. Сорок лет человек отдаёт ремеслу свой слух и не просит взамен ничего. Тут доплаты за вредность труда, как в моём времени, нет. А так я хоть чем-то смогу ему отплатить. Мне не трудно, а человеку жить попроще будет. К сумеркам мы добрались до станции, и я рассчитывал на щи, лавку и сон. Вышло же иначе. В станционной избе было тесно и жарко. Проезжий люд ждал лошадей, ямщики ужинали в своём углу, смотритель ругался с кем-то через стойку. Мы с Евсеем Миронычем едва нашли край лавки, и щи мне уже почти поспели донести, когда в ямщицком углу с грохотом опрокинулась посуда. Молодой ямщик, парень лет двадцати, повалился с лавки на пол в трёх шагах от меня. Спина его выгнулась дугой, зубы сжались до скрипа, лицо налилось тёмным, и всё тело заходило крупной жестокой судорогой, колотясь затылком о половицы. Изба взорвалась криком. — Падучая! У Саньки падучая! — Держи его, ребята! Крепче держи, руки ломай! — Ложку в зубы ему! Язык заглотит! — Водой его! За попом бегите, беса гнать! Падучая. Другими словами, эпилептический припадок. Двое мужиков уже навалились парню на руки, третий тащил из миски деревянную ложку и лез ею в сведённые зубы. И я успел раньше ложки. — Отставить! — Голос мой перекрыл избу. — Я лекарь! Все прочь от него! Руки убрали! — Дык язык же… — Язык он не заглотит, это враньё старое. А зубы ты ему ложкой выломаешь, и крошкой их он подавится взаправду. Прочь, сказал! Мужики отхлынули. Я упал на колени возле парня, рванул ему ворот, чтоб не давил горло, свернул чей-то тулуп и сунул ему под затылок, чтобы не бился о доски. И всё. Больше при этой хвори делать нечего, и в моём веке умели ровно столько же. Не держать, ничего не совать в рот, беречь голову и ждать. |