Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 24 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Вот только на этот раз он выбрал час с умом.

'Доношу до сведения, что в больнице Мариинской, состоящей под высочайшим покровительством, лекарь Салтыков, не имея на то предписания, самовольно завёл порядки, кои надлежит признать сомнительными.

Казённое бельё он подвергает вывариванию в котлах, отчего оно приходит в ветхость прежде срока. Больных из числа нижних чинов, людей православных, велит брить наголо, согласия их на то не спросив, каковое действие среди простого народа почитается за бесчестье.

Солому переменяет еженедельно вместо положенного срока, отчего возрастает расход. Служителей при пристройке содержит особо, к прочей работе не допуская, отчего в больнице недостаток рук. Всё сие производится расходом сверх штата, а сверх того лекарь Салтыков привлекает к делу пожертвования от частных лиц, минуя установленный порядок, что само по себе наводит на размышления'.

Наводит на размышления…

Я поднял глаза от бумаги.

Сперва мне показалось, что он опоздал и палит вслед ушедшему обозу. Робек нынче же отправил наверх своё донесение, с числами и за собственной подписью, и после такой бумаги жаловаться на мои планы абсолютно бесполезно.

А после я понял, что всё ровно наоборот. Званцев схитрил, и сильно.

Он и ударил потому, что Робек написал наверх!

В правлении ведомства сидит чиновник, который меня в глаза не видал. Ему на стол лягут две бумаги разом. В одной главный лекарь хвалит какого-то Салтыкова и просит ввести его порядки повсеместно. В другой доносят, что тот же Салтыков самовольничает, портит казённое добро и собирает с частных лиц деньги мимо всякого порядка. И читать он их станет вместе, одну за другой.

А человек, читающий похвалу и подозрение подряд, не верит ни той, ни другой. Он откладывает обе и назначает разбирательство. Званцеву того и надобно. Ему не надо меня утопить, ему довольно замутить воду.

— Званцев, — сказал я. — Вы ведь понимаете, что это сделал он?

— Подписи нет, — ровно ответил Мейер. — Бумага без подписи, голубчик. Так что это никто.

— Это никто, у которого длинные уши и знакомый почерк слога. — Я положил лист. — Карл Фёдорович, вы это всерьёз или для порядка?

— Для порядка я вас вызвал. А всерьёз я вам скажу вот что. — Мейер снял очки, и лицо его вдруг сделалось усталым. — По каждому пункту тут написана правда. Вы и вправду варите бельё. И бреете. И солому меняете. И деньги берёте у Бутурлина с Гагиной. Всё правда, голубчик, и оттого бумага эта опаснее всякой лжи.

— Порядки мои Михаил Михайлович Робек отстоял. Он за них головой поручился, при всех.

— Отстоял, — согласился Мейер. — Только вы поглядите, за что он ручался. За больницу. За то, что в заведении заведён новый порядок содержания больных, и порядок этот полезен. Больницу теперь не тронут, за неё стоит главный лекарь и его донесение. — Он постучал сухим пальцем по доносу. — А тут, голубчик, не про больницу. Тут про вас. Читайте последнюю строку ещё раз, она одна и писана всерьёз, а прочие для разбега.

Я прочёл ещё раз.

«…привлекает к делу пожертвования от частных лиц, минуя установленный порядок».

И вот тут до меня дошло по-настоящему.

Про щёлок и про бритьё с меня спросит Робек, а Робек за меня. Про сверхштатный расход спросит смотритель, а у смотрителя всё сходится. Но пожертвования, деньги господина Бутурлина, госпожи Гагиной и купчихи Ознобишиной, идут ко мне лично, из рук в руки, и всякий полученный рубль я тратил своей властью, по своему разумению, потому что времени на порядок у меня попросту не было.