Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 22 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Он глядел на лист, где всё это было расписано по дням, с числами, и я видел, что ему вправду легче. Дорога стала знакомой.

— Михайло Алексеич. Последнее спрошу и приставать не стану. — Он понизил голос. — Из десяти человек… сколько выживает?

Я поглядел ему в глаза. На такие вопросы пациентам обычно не отвечают. Вернее, говорят полуправду, в зависимости от ситуации.

Но уговор есть уговор.

— Из десяти погибают двое. У стариков и измождённых бывает, что и четверо. Ты молодой, ты у меня в тепле, в сухом, под присмотром, и хворь твоя идёт по расписанию. Твой счёт лучше общего, и намного. Но врать не стану, Ефим. Дно есть дно, и как ты его пройдёшь, не знает никто, ни я, ни ты.

Он выслушал не дрогнув. Полежал, глядя в потолок, на свои одиннадцать балок.

— Спасибо, что не соврали, — сказал он наконец. — Тогда просьба вторая, уже совсем малая. Тетрадь мою, вот эту, ежели что… отдайте батюшке моему. Там списки все, и дорожные, и здешние, он разберёт. Он в бумагах понимает получше моего.

— Отдавать не стану, потому что сам отдашь. А тетрадь я у тебя заберу нынче же и запру, потому что на дне ты станешь её искать и волноваться, я это наперёд знаю.

— Заберите, — согласился он с облегчением.

Я вышел из-за рогожи с его тетрадью под мышкой и с мыслями о том, какой путь Ефим прошёл, чтобы оказаться в больничной палате.

Это я определил его к госпитальной части. Своим письмом, своими хлопотами. И я тогда не ошибся. Зная всё наперёд, я написал бы то письмо ещё раз, потому что в строю близорукого стрелка убили бы в первой же перестрелке, а здесь у него счёт лучше общего. Я всё сделал правильно. Просто правильное в моём ремесле не значит безопасное, и путать эти два слова я отучился ещё в прошлой жизни.

Минута размышлений кончилась. У дверей барака меня ждали.

Тимофей стоял на костылях, в наброшенной верхней одежде, и переминался на своей одной ноге.

— Ваше благородие… А правда, что господин писарь захворал?

— Правда.

— А… — Он помялся. — А уроки-то как же? Он мне азбуку задал, я половину вытвердил. Аз, буки, веди, глаголь, добро…

Из-за рогожи, слабо, но внятно донеслось.

— Есть. Живете. Дальше тверди. Приду, спрошу с тебя всю.

Тимофей просиял так, что я и сам невольно улыбнулся.

* * *

На следующий день шестого января Петербург праздновал Крещение так, что слышно было даже у нас на Литейной.

С утра над городом плыл звон, а в полдень со стороны Невы ударили пушки, раз за разом, мерно. Там, против Зимнего дворца, на невском льду рубили иордань, часовню над прорубью, и после обедни шёл крестный ход на воду, при государе, при войске в парадных костюмах, при пальбе. Пол-Петербурга стояло на набережных, глядело на водосвятие, и после народ тянулся к прорубям с кувшинами, вёдрами, штофами, потому что вода в этот день почиталась святой во всякой реке.

Находились и смельчаки, что окунались в прорубь целиком, во исполнение обета или просто на спор. Я, слушая об этом, морщился заранее. Дело-то хорошее, вот только я знаю, что в итоге к вечеру нам привезут двоих-троих застуженных, а то и хлебнувших с перепугу воды. Лекарь на всякий праздник глядит со своей колокольни. Такова уж у нас работа.

К нам в больницу Крещение пришло с отцом Афанасием. Он отслужил водосвятный молебен прямо в палатах, окропил все ряды, не пропустив и пристройку, куда шёл не раздумывая, и оставил в каждой палате по кувшину крещенской воды. Солдаты принимали её как лекарство, глоточками, бережно, и я в это дело не вмешивался ни словом. Вреда от кипячёной невской воды никакого, а вера больному человеку прибавляет сил вернее хины, это я знал твёрдо из обоих своих веков.