Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 21 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Всякому другому больному я ответил бы утешением. Этому утешение было бы обидой.

— Хорошо. Только уговор: я говорю всё как есть, а ты за это слушаешься меня во всём и не геройствуешь. По рукам?

— По рукам.

— Тогда подай лист. Тебе же с бумагой легче.

Он слабо улыбнулся и вытянул из-под изголовья свою тетрадь и огрызок карандаша. Писать я стал сам, крупно, а он глядел, как я пишу, и это его успокаивало лучше всякого опия.

— Гляди. Хворь твоя идёт по расписанию, как почтовая карета, и расписание это я знаю. Первые дней пять она разгоняется. Жар растёт всякий день, голова болит, ломает спину и ноги, глаза наливаются. Это у тебя уже было и почти прошло, нынче у тебя день пятый. На четвёртый-пятый день выходит сыпь, сперва на груди и животе, после на руках. Она вышла вчера, стало быть, едем по расписанию, и это, как ни чудно звучит, добрый знак. Хворь, которая идёт по своим дням, понятнее той, что петляет.

— Вот как… Значит, и в болезни можно найти добрые знаки, — сказал Ефим. — Что потом?

— Потом самое долгое. Дней с пятого по девятый жар стоит стеной, высоко, и не спадает ни утром, ни вечером. Это плато… — я поймал себя на слове из своего века и тут же исправился, — это ровное место, там ничего меняться не будет.

— Вот об этом, кажется, я уже слышал, — кивнул он. — Господин Мейер что-то говаривал на эту тему. О здоровье сердца беспокоился, но я не понял почему.

— Карл Фёдорович чрезвычайно опытен, — кивнул я. — Так и есть. Когда болезнь уравняется, сердце уже будет работать на износ. Жар сам по себе человека не убивает, он его выматывает. А вот сердце, которое дней десять гонит кровь вскачь, устаёт, как ямщицкая лошадь. Потому я стану слушать твоё сердце дважды в день и считать твой пульс вот по этим часам, и потому тебе нельзя вставать. Вовсе. Всякий раз, как ты встаёшь, ты гонишь свою лошадь в гору. Так понятно объясняю?

— Понятно, Михаил Алексеевич. Ой… А я вчера вставал, — честно сказал Ефим. — По нужному делу, сами понимаете.

— Знаю. Больше не встанешь — для того есть судно, и стыдиться тут нечего: тут все свои, — я записал в лист. — Едем дальше. День девятый, десятый, одиннадцатый. Самое дно. Жар может подняться выше сорока, и придёт то, чего ты, Ефим, не бойся заранее, а просто знай. Помрачение. Ты станешь заговариваться, можешь не узнать меня, можешь увидеть то, чего нет.

— С ума сходить начну? Боже, а отчего же это?

— У этой хвори голос такой, она говорит через человека всякий вздор. Так вот, это не ты сойдёшь с ума. Это жар говорит, а ты в это время будешь спать глубоко-глубоко. А после про эти дни ничего не вспомнишь, и слава Богу.

Ефим помолчал.

— А вы при этом будете? — с надеждой спросил он.

— Буду.

— Тогда ладно, — он кивнул. — А легче когда будет? Дождусь ли?

— На одиннадцатый, на двенадцатый день, а бывает и на четырнадцатый. И перелом у этой хвори не такой, как у грудной горячки, там жар рушится разом за одну ночь. Тут он сходит уступами, за два-три дня, как вода в половодье. Проснёшься утром, а жара нет, и голова ясная, и есть хочется смертно. Вот по этому «есть хочется» я и узнаю, что ты почти выздоровел.

— И после этого меня выпишут?

— Сложно сказать. После ты целый месяц будешь никакой. Слабость такая, что ложку не удержишь, ноги ватные, волосы полезут, ты не пугайся, они отрастут. Хворь иногда оставляет после себя следы.