Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 122 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Он проводил гостей сам, до крыльца, каждого. А потом вернулся, притворил дверь в столовую и сел напротив меня, прямо, как сидел всегда.

— Ну, — сказал я. — Говори свою странную просьбу. Всё жду не дождусь, когда ты мне уже раскроешь свою тайну.

Андрей помолчал. Выровнял на столе солонку, ножик и хлебницу, в ряд, отцовским жестом, который я уже знал. И заговорил, глядя на солонку.

— У нас в канцелярии есть дело. Какое, не спрашивай, сказать не могу и не скажу. По делу проходит человек, которого шестой месяц не могут допросить. Всякий раз, как за ним посылают, он в постели. Немощен. Свидетельство лекаря при нём имеется, лекарь известный, подпись честная. И всё бы ничего, только дело от этого стоит, а стоять ему нельзя. — Он поднял глаза. — Я хочу, чтобы ты на него поглядел.

— Лечить?

— Нет. — Андрей качнул головой. — Лечить его есть кому. Я хочу, чтобы ты мне сказал, болен он или притворяется. Только это. Больше ничего.

Я поглядел на брата. На человека, для которого лекарь у постели подследственного есть вещь столь же дикая, как канцелярист в операционной.

— Андрей. Ты понимаешь, что ты просишь? Ты зовёшь лекаря туда, где лекарям делать нечего.

Вернее, в моём веке такое проводилось, но здесь это, своего рода, новшество.

— Понимаю. — Он усмехнулся, коротко и невесело. — Оттого и сказал, что просьба странная. Оттого и просить, кроме тебя, некого. Всякий другой лекарь напишет мне то, что уже написано. А ты… — он поискал слово, — ты глядишь иначе. Я это видел. Над Алёшей видел, над той бумагой видел. Мне надобно, чтобы кто-то поглядел иначе.

Я молчал долго. Внутри у меня в это время сходились и расходились две вещи. Одна говорила, что судебная медицина в этом веке дело неслыханное и что я лезу туда, откуда потом не выберусь. Другая говорила, что брат впервые в жизни попросил меня о помощи. Сам, своей волей, а не потому что отец велел.

— Когда? — спросил я.

— После Пасхи. Раньше не выйдет. — Он выдохнул, будто сдал экзамен. — Спасибо, Михайло.

— Не за что покуда. Погляжу, а там как выйдет.

— Как выйдет, — согласился он. И вдруг добавил, уже вставая. — Отец бы тебя не узнал. Ты всё меняешься и меняешься.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю, — сказал мой брат честно. — Я и сам тебя не узнаю. Но мне так больше нравится.

* * *

К Загряжским я поехал прямо от брата, и поехал намеренно.

Вечера у Семёна Андреевича давались по средам, отставной бригадир любил народ и шум, и народ у него собирался всякий, от старых полковых товарищей до молодых чиновников с жёнами.

Ренар бывал там непременно, хотя при первом посещении Загряжского, когда я был тут ещё с Бутурлиными, Ренара я не заметил.

Аграфена Тихоновна три дня назад сообщила мне о его присутствии сама, между двумя новостями про чужие свадьбы.

Зала гудела. Ренар стоял в кружке у окна и рассказывал что-то, от чего дамы ахали и махали веерами. Он увидел меня, поклонился издали, любезнейше, и продолжил. Он был предупреждён. Манжету он нынче не отвернёт, хоть режь.

Стало быть, отвернуть её должен кто-то другой.

Я не торопился. Выпил чаю, поговорил с хозяином о его коленях, послушал, как молодой чиновник читает стихи. И дождался того, что должно было случиться само, потому что об этом нынче говорил весь город.

— Господин Салтыков, а правду ли сказывают, что вы прививали себе первому? — спросила молодая дама с лорнетом. — При всех, во дворе?