Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 120 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Так говори сейчас.

— Нет. — Он качнул головой. — Сейчас нельзя, я ещё сам не решил, как это сказать. Да и не здесь. Семнадцатого, после обеда, когда гости разъедутся.

— Андрей, ты меня этак до семнадцатого числа заинтригуешь до смерти.

— Ничего, ты крепкий. — Брат надел шляпу и вдруг усмехнулся, коротко и невесело, отцовской своей усмешкой. — Ты только вот что. Приезжай непременно. Мне, кроме тебя, просить некого.

И вышел.

Я постоял над остывающим пирогом, дурея от усталости и от этой загадки. Что такое может понадобиться моему брату, чиновнику министерства юстиции, человеку, для которого странность есть первый признак неблагонадёжности? Служебное? Тогда при чём тут я. Семейное? Тогда отчего не сказать при жене.

Додумать мне не дали.

В дверь стукнули, и вошёл Никитин, и в руке у него был конверт.

— Михайло Алексеевич, вам. Посыльный только что принёс, дожидаться ответа не велено.

Конверт я взял и повертел у свечи.

Бумага у конверта, как я отметил, была дорогая, плотная. Ни герба, ни имени на обороте, ни печатки. Надписано одно, ровным незнакомым почерком. Господину Салтыкову, в собственные руки.

И от конверта пахло женскими духами.

А уж когда я его открыл…

Что ж, содержание удивило меня куда сильнее всего, что я сегодня уже пережил.

Письмо в моих руках было коротким, в одну страницу, и написано так, как в этом веке пишут только женщины. Более того, написано оно было в вольном формате, что меня особенно удивило.

Ни «милостивый государь», ни поклонов, ни единой обязательной завитушки. Просто и прямо, ровным незнакомым почерком.

Писавшая говорила, что знает, как я живу. Что сплю урывками, в каморке при больнице, и ем что придётся. Что первым поставил себе прививку и три дня после этого ходил с озябшим лицом, а на четвёртый повеселел. Что жалости моей она не ищет и ответа не ждёт. Ей довольно, чтобы я знал одно. Кто-то в этом городе смотрит на меня не только, как на лекаря.

Подписи не было. Даже начальной буквы не было.

Я перечёл дважды и понял, что не могу уловить, в чём тут подвох. Анонимное письмо с явным намёком. Но от кого?

Кто это? Гагина, первым делом. Флирт её у окна так и остался мне непонятен, тут же всё сходилось, и запах духов был тяжёлый и сладкий, как в её гостиной. Только Елена Кирилловна пишет по-французски и подписывается всегда, ей скрываться незачем.

Кто-то из молодых попечительниц? Чья-нибудь благодарная вдова из тех, кого я лечил зимой? Я перебирал лица и не мог остановиться ни на одном.

Про то, что кто-то в этом городе три дня подряд глядел на моё лицо и заметил, когда оно повеселело, я думать себе запретил. Об этом было слишком странно думать в третьем часу ночи, над остывшим пирогом.

Письмо я убрал в тетрадь Никитина, между листами реестра, где его никто не стал бы искать. И до утра проспал, как убитый.

А утром семнадцатого, перед выездом к брату, Никитин доложил мне то, за чем я посылал его ещё в начале недели.

А посылал я его в Воспитательный дом. Это приют для тысяч городских подкидышей и сирот, и он был далек от обычного оспенного барака, где изолировали умирающих. Но именно там держали главную оспопрививальную станцию столицы: младенцы из приюта служили живым «запасом» — от одного к другому передавали свежую лимфу, снабжая вакциной всю губернию.