Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 110 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

И тут в памяти моей, сама собой, всплыла гостиная Загряжских, спор о генералах и лекарях, и насмешливый господин, который проиграл мне тот спор по-французски и с тех пор глядел на меня с любопытством естествоиспытателя.

Аполлон Гаврилович Жадовский. Коллегия иностранных дел.

Вот и свела нас жизнь, Аполлон Гаврилович. Осталось придумать, с чем к вам прийти.

Утром, не спав и трёх часов, я поехал на Охту, и день этот я запомню, полагаю, до конца дней, сколько бы их мне ни отпустили.

В хлеву у Селивана, при свете из отворённой двери, я снял с вымени пеструхи первую материю. Пузырьки дозрели день в день, тугие, налитые, с ясной серебристой водицей. Я вскрывал их ланцетом у основания, набирал лимфу в стеклянные трубочки и запаивал воском концы, и рук моих хватило на шесть трубочек. Шесть зарядов. Первый из них предназначался мне.

К полудню во дворе больницы собрались все, кого я звал, и многие, кого не звал. Робек с тетрадью. Никитин с реестром. Фрол. Прохор со служителями. Сиделки жались у крыльца. Даже Гущина с Марфой выпустили поглядеть из-за верёвки, что отгораживала банькин угол двора, благо карантин их подходил к концу.

Я вынес табурет на середину двора, снял сюртук, остался в рубахе и закатал левый рукав по плечо. Мороз взял кожу сразу.

— Алексей Степанович, пишите, — сказал я Никитину. — Марта третьего дня. Материя коровьей оспы, снятая сего утра, привита лекарю Салтыкову, Михайле Алексееву сыну, в левое плечо, двумя насечками. Привил себе сам.

Я смочил ланцет, сделал две насечки крест-накрест, в четверть линии, и втёр лимфу из трубочки. Защипало, и только. Никитин писал. Робек стоял надо мной и глядел так, как глядят на воду, под которой ушёл человек.

Со стороны всё это заняло минуты полторы и выглядело скучнее кровопускания. Того, что делалось у меня внутри, со стороны видно не было.

А внутри я стоял на самом краю и глядел вниз.

Если корова перенесла заразу, через несколько дней у меня на плече поднимется пузырёк, и я запущу цепь, которая закроет от оспы этот город. Если же не объездила, если через коровье тело прошла всё та же полная людская оспа, то я привил её себе сейчас своею рукой, при свидетелях, под запись. И тогда через неделю я лягу в баньку, и дальше как повезёт, а везёт в таких делах двоим из трёх.

Отчего же я не привил её сперва кому-нибудь другому? За деньги нашлись бы охотники, тот же Петька за три рубля подставил бы плечо не моргнув.

Оттого, что тогда мне следовало бы сменить ремесло.

Лекарь, ставящий на чужой шкуре опыт, которого боится сам, лекарем быть перестаёт, как бы он себя после ни называл. Я это правило вывез из своего века, и здесь оно оказалось ещё верней, потому что здесь между лекарем и знахарем вся разница только в этом.

Сейчас за две тысячи вёрст отсюда мой друг Сергей лежит в австрийском городке с картечью в теле, и Ртищев при нём, и полки идут домой по зимним дорогам, и никто из тех солдат не выбирал, идти ли им под ядра. У них своя война. У меня своя, и неприятель мой не носит мундира, не даёт сражений и не берёт пленных, он берёт городами. Кто-то должен выходить и на него. А кто выходит первым, тот и рискует первым, так это устроено на всякой войне.

— Готово, — сказал я вслух, опуская рукав. — Реестр закрыть. Всем работать.