Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 112 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Он входил с улицы, стягивая перчатку, свежий, румяный с мороза, в отличной шубе. Увидел меня, и ни одна черта на лице его не дрогнула. Он поклонился первым, любезнейшим образом, как кланяются доброму знакомому.

— Господин Салтыков! Какая приятная встреча. — Он улыбнулся во весь рот. — А я, представьте, лишь вчера узнал новость и сердечно за вас рад. Говорят, учитель ваш пропавший наконец сыскался. Здоров ли?

Меня накрыло.

Гнев заполнил всё тело. Руки мои сами собрались в кулаки, и на один страшный удар сердца я увидел всё это наяву. Как бью его, с разворота, в это румяное любезное лицо. Как летит с него шапка, и он валится на свои кипы. Пятый в комиссии. Белые руки, что ставили подписи под списками, где стояла фамилия его отца. Он стоял в шаге, улыбался и ждал ответа.

Разумеется, я смог сдержаться. Хотя хотел отомстить. И за Готье, и за Лемке, и за себя.

Но разжал кулаки. Палец за пальцем.

Что ж, ладно.

Насилием этот вопрос не решить. Ударь я его сейчас, и к вечеру весь Петербург будет знать, что лекарь Салтыков, тот самый, про которого пишут доносы, средь бела дня избил несчастного лионского страдальца. Насилие тут только всё усугубит, оно сыграет за него.

— Здоров наш учитель, благодарю вас, — ответил я и улыбнулся ему так же любезно. — Поправляется день ото дня. Память у него, слава богу, превосходная.

Я могу сделать кое-что страшнее насилия. И покажу это Ренару сейчас же.

— Память, говорите, — Ренар покивал, всё с той же приятностью в лице. — Это большое счастье молодости. С годами память начинает ослабевать. Но, господин Салтыков, заметьте, я тоже очень памятлив.

Он уже собрался пройти мимо, к Полторацкому, и вот этого я ему не дал. Я шагнул чуть в сторону, ровно настолько, чтобы затворить собою дверь, и заговорил тихо, по-французски, на языке, который был между нами двумя.

— Особенно памятлив он на девяносто третий год, сударь. На Лион в декабре. На комиссию из пяти человек, что судила людей по четверти часа. И на один хороший почерк, который вёл в той комиссии бумаги и ставил подписи под списками.

Улыбка осталась у Ренара на лице. Но уверенности под ней явно стало меньше. Осталась лишь маска, под которой скрывался мой враг.

Перепуганный враг.

Это длилось секунду, может, меньше. Кожа у скул натянулась, зрачки встали, и сквозь любезного лионского страдальца на меня глянуло то, что я и ожидал увидеть. Счётная машина, быстро перебирающая ходы. Потом машина досчитала, и лицо вернулось на место.

— Не понимаю вас, господин Салтыков.

— Понимаете. Сами сказали, что память у вас тоже хорошая. Значит, помнить должны. — Я говорил ровно, как диктуют рецепт. — И помните, откуда на самом деле взялся рубец на вашей руке. Смелый был человек — тот, кто оставил его вам. Жаль, рука дрогнула. Так вот, сударь. Учитель всё рассказал, подробно и при свидетелях. Сказанного назад не берут. Тронете его ещё раз, хоть пальцем, хоть бумагой, и рассказ этот прочтут там, где все бумаги читают внимательно.

— Угрожаете? — спросил он всё так же спокойно.

— Ставлю диагноз. Это моё ремесло.

— Диагноз. — Он с отвращением хмыкнул. — А скажите, господин лекарь, отчего вы так уверены, что ему поверят? Сколько лет было вашему свидетелю в девяносто третьем? Восемнадцать? Мальчишка, перепуганный до полусмерти, в городе, где стреляли картечью по площадям. С тех пор прошло почти тринадцать лет. Мальчик вырос, обжился в чужой земле, и ему, надо думать, до сих пор снятся дурные сны. Мало ли что человеку в таких снах привидится. Ваша же наука, полагаю, знает тому примеры.