Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 107 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— И что же эти двое? — Барон свёл брови. — Так и будут глядеть?

— Будут, Пётр Кузьмич. Издали. — Я допил кофей. — Поставьте себя на их место. Сидит наёмный человек, деньги ему плачены за то, чтобы глядеть и слушать. И тут входит оспенная команда. Та самая, про которую весь город шепчет. Подойти к нам, значит, попасть в карантинный лист, а там две недели взаперти, и хозяевам его такой работник без надобности. Помешать осмотру он не может, права не имеет. Пойти следом не может тоже, приметен. Ему остаётся одно — сидеть и глядеть со стороны, как из ночлежной выносят хворого. А хворых у оспенного лекаря, Пётр Кузьмич, не отнимает никто. Оспенного хворого вам всякий отдаст сам и ещё перекрестится вслед.

Барон глядел на меня долго. Потом хохотнул и хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки.

— Ох, шельма… Это что же выходит. Они себе капкан насторожили, а ты им в капкан этот оспу принесёшь.

— Не оспу. Страх оспы. — Я поднялся. — Оспа у меня в баньке лежит и никуда не поедет. А страх лёгкий, его возить можно.

К заставе мы подъехали во втором часу ночи. Больничные сани, фонарь на шесте, я и трое со мной — Фрол и двое служителей из оспенной команды, все в том самом платье сером, с холщовыми колпаками, в котором ходят к Гущину. Платье это за две недели выучил в лицо весь город.

Трактир ещё светился. В зале, сквозь пар и чад, сидело душ пятнадцать, и человека у дальнего окна я угадал сразу, по тому единственному, что его выдавало. Все в зале что-то делали, ели, спали на столах, бранились. Этот сидел над пустой чашкой и никуда не спешил.

Хозяин выкатился нам навстречу, и по лицу его было видно, что он предпочёл бы пожар.

— Батюшки… господин лекарь… да у нас же всё чисто…

— Чисто, говоришь. — Я обвёл глазами залу, пар, чад и мокрую солому у порога. — А в Свечном тоже говорили, что чисто. Нынче там пять дворов заколочено.

Трактирщик побелел и стал крутить фартук в кулаках.

— Дык я что… я разве против… вы уж только это, батюшка, без огласки бы…

— Вот и проверим, — сказал я громко, на всю залу, доставая бумагу. — Осмотр ночлежных углов по оспенной части, по порядку, заведённому в столице сего февраля. В городе оспа, любезный, а у тебя на углах спят вповалку по два десятка душ. Веди. Команда, за мной. Прочих прошу сидеть, где сидят, к осматриваемым не подходить.

Слово «оспа» прошло по зале, как сквозняк. Кто-то перекрестился. Двое у дверей допили залпом и вышли, не доев. Человек у окна остался сидеть над своей чашкой, и я спиной чувствовал его взгляд всю дорогу до ночлежной двери.

В ночлежных углах воняло прелой соломой, мокрой овчиной и человеческой бедой. На нарах и на полу лежали вповалку, головами к стене, и в свете фонаря на нас поднялись два десятка глаз, испуганных, сонных, злых. Я шёл вдоль нар медленно, как и положено при осмотре, у одного поглядел горло, другому велел показать руки, третьего, кашлявшего, слушал трубкой через рубаху.

Готье я нашёл в дальнем углу, на полу, и едва узнал.

Он высох. Щетина покрывала лицо, глаза ввалились, и кашлял он нездорово. На меня он поглядел, не узнавая, потом вдруг узнал, и в глазах его плеснулся ужас. Он побоялся, видимо, что я мог привести за собой его врагов.

Я присел рядом на корточки, взял его запястье и сказал по-французски, тихо: