Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 121 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Есть новости по твоему аптекарю, — сказал он, когда мы остались вдвоём. — По Красовскому. Читал я нынче реестр входящих. Врачебная управа вынесла определение.

— И?

— Решение вышло комплексное. — Андрей отхлебнул и стал загибать пальцы. — Первое. Свидетельства его, оба, признаны составленными негодно. Второе. К освидетельствованиям по опекунским делам его впредь не допускать, о чём дано знать всем присутственным местам губернии. Третье. В званиях и в праве практики не ограничен, лечить людей он всё равно продолжит. — Он поднял на меня глаза. — По-твоему, мало?

— По-моему, честно. Большего мы пока что сделать не можем.

— Не можем. — Андрей усмехнулся краем рта. — Тогда ещё скажу, чтоб ты из третьих рук не узнавал. Выезд свой он продал. Пару серую, ту, что весь город знал. И с квартиры на Мойке съехал, нанял поменьше, на Казанской. Лекаря, у которого отняли опекунские бумаги и богатых вдов, кормят, выходит, скудно.

В моём двадцать первом веке это назвали бы продажей элитной машины за долги. В тысяча восемьсот пятом году остаться без собственного выезда — личной кареты и породистых лошадей — означало для известного лекаря полный социальный крах. Красовский теперь вынужден ходить к пациентам пешком или нанимать дешёвых извозчиков, а переезд с престижной Мойки на тихую Казанскую улицу лишь подтверждал, что дела у него плохи.

Я поглядел в чашку. Торжества не было. Было трезвое понимание, и я высказал его брату, потому что секретов в этих делах у меня от него больше не водилось.

— Радоваться тут нечему, Андрей. Сытый зверь лежит и переваривает. А я его сделал голодным. Красовский воюет за деньги, и деньги эти я отнимаю у него теперь всякий месяц, самим тем, что живу и практикую. Он не простит и не уймётся. Он умный, терпеливый, и следующий его ход я не угадаю, потому что готовить он его станет тщательно и долго.

— Стало быть, что?

— Стало быть, живём и работаем. — Я допил чай. — И наблюдаем. На то у меня теперь есть брат в канцелярии.

— Возмутительное злоупотребление родством, — сухо сказал Андрей, и только по глазам было видать, что это он так шутит. Вторая его улыбка на моей памяти.

Уже в дверях он придержал меня за локоть.

— Слыхал я, ты с аптекарем своим затеваешь что-то небывалое. Производство какое-то.

— Быстро у вас в канцелярии слухи ходят.

— Быстрее бумаг, на том и стоим. — Он поглядел на меня серьёзно. — Ты вот что. Как станешь подряды заключать, на медь, на стекло, на извоз, все бумаги вези мне. До подписи, а не после. В подрядных делах жулья больше, чем в карточных, а ты у нас человек доверчивый.

Я обещал. И, спускаясь по лестнице, думал о том, что этой осенью я мирился с братом. А приобрёл, выходит, ещё и поверенного.

* * *

В больнице меж праздников стояло затишье, и в это затишье, на третий день Рождества, судьба послала нам представление.

Привели пациентку две товарки, и вид у всех троих был такой, что приёмный покой начал креститься раньше, чем разобрался.

Молодая мещанка шла между подругами с разинутым ртом. Разинутым во всю ширь, как в кабинете у цирюльника, который вот-вот зуб выдернет. И закрыть рот она не могла никакими силами. По подбородку тянулась слюна, из горла шло мычание, глаза были круглые от ужаса и стыда разом.

— Зевнула, батюшка! — голосили товарки наперебой. — В церкви зевнула, прости Господи, со всей мочи, аж хрустнуло! И всё, и стоит! Бабка на паперти сказала, порча это, за то, что в храме зевала, рот ей нечистый расперло, к ворожее надо…