Книга Второй шанс для Лекаря. Том 2, страница 93 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Старик глядел на стакан, как глядят на чудо, и губы его беззвучно шевелились. Я дал ему налюбоваться, и голубой огонёк пропал, обернувшись обыкновенной мутной водой.

Порошок мы поделили. Большую долю, отвешенную и записанную, я отсыпал в дорожную склянку с наклейкой, где своей рукой проставил дозу и часы.

А меньшую, ничего не поясняя, ссыпал в отдельную тёмную скляночку и убрал во внутренний карман.

Лемке проследил, как склянка исчезает у меня за пазухой, явно отметил, что там больше, чем надо для нашего пациента, но спрашивать не стал. За эти недели он выучился не спрашивать. Вместо того он сел, снял очки и потёр переносицу, и я понял, что старика точит какая-то мысль.

— Михаил Алексеевич. Вот сделали мы порошок. И ещё сделаем, теперь-то знаем как. А дальше что?

— В каком смысле дальше? — уточнил я.

— А в таком, — он надел очки и поглядел на меня твёрдо. Мечтателя в этом взгляде не осталось: передо мной был торговый человек, каким Лемке являлся всю жизнь. — Испытаем мы его на вашем больном, выйдет толк. Дальше-то как? Молчать про него, лечить втихую двух-трёх? Или в люди нести? А коли в люди, так тут же набегут! Всякий аптекаришка станет варить свою бурду, назовёт её нашим именем и продаст втридорога. И спросить не с кого. Как своё-то удержать, вот чего я в толк не возьму.

Вопрос был в самое яблочко, и на него у меня, человека из века патентов и лицензий, чесались руки ответить по-своему. Только своего ответа тут не существовало.

— Скверно удержать, Адам Васильевич. В том и беда, — я сел напротив. — В моём… в иных землях, слыхал я, заводят на такое особую бумагу, привилегию. Изобрёл вещь, записал её за собой в казённую книгу, и никто, кроме тебя, лет десять делать её не смеет. Посмеет кто, тому платить. Придумка мудрая. Да только у нас с вами по этой части голо. Привилегии дают на махину какую-нибудь, на насос, на станок, что руками пощупать. А как записать за собой способ? Пар да холод? Всякий скажет, я, мол, сам додумался, поди проверь.

— Стало быть, никак? — Лемке огорчился по-настоящему.

— Отчего никак? Иначе, чем бумагой, — я и сам додумывал на ходу, но додумывалось верно. — Наше главное богатство вовсе не порошок. Его-то всякий сварит, дай срок. Сила наша в том, что мы знаем, как сварить его всегда одинаковым, и умеем доказать, что он честный. Вот этот голубой огонёк, счёт до грамма, тетрадь эта. Значит, идти надо не в казённую книгу за привилегией, а к имени. Пусть наш порошок будет один такой, при котором есть бумага с числами, есть проба светом и есть за него ручательство. Лемке и Салтыков варили и считали. Только мы на то способны. Кто делает не по нашей схеме, тот шарлатан. Не запрет, а доверие. За доверие в аптечном деле платят вернее, чем за любую привилегию.

Лемке слушал, и в глазах его понемногу разгоралось.

— Своё клеймо, стало быть. Как у мастеров серебряных. Проба!

— Проба, — согласился я. — Именно проба. Только сперва вылечим больного. Мёртвым доказательством никакое клеймо не подопрёшь.

— Это верно, — он поднялся, бережно завернул дорожную склянку в чистую тряпицу и подал мне. — Ох, Михаил Алексеевич… Тридцать лет я в этой конуре толку в ступке чужие лекарства. А на старости лет, гляди-ка, своё завёл. Вы уж больного своего не уроните. Очень мне охота дожить до нашего клейма.