Книга Второй шанс для Лекаря. Том 2, страница 103 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Уходил он бочком, придерживая шапку у груди, и уже с крыльца доносился его голос. Кому-то во дворе Карп Силыч толковал, что хворь хвори рознь и что его собственная — из самых что ни на есть учёных.

Одно меня царапало, и царапало всерьёз. Наказ мой Карп Силыч выслушал, покивал и позабыл ещё на крыльце, это было по нему видать. А кила ждать умеет.

Нужно проявить к этой болезни особое внимание. Заодно научусь лечить грыжи в условиях девятнадцатого века.

Пригодится такой опыт!

* * *

Вечером у барона гостил мой отец. Вернее, гостил он давно, но появлялся редко. А потому это был один из немногих вечеров, когда мы могли собраться все вместе.

Оба старика сошлись у камина с трубками и графинчиком наливки. И это стало в доме событием. Меня усадили третьим, между двух отцов, и я скоро понял, что роль мне отвели подсудимого, а вовсе не собеседника.

Начали, как водится, издалека. Вспомнили прошлые зимы, общих знакомцев и даже государя. А после барон, разморённый теплом и наливкой, повёл речь на любимую свою тропу.

— Нет, Алексей Петрович, ты как хочешь, а молодёжь нынче измельчала. Порода не та, — он пыхнул трубкой. — В наши-то годы разве так было? Мы в осьмнадцать под пулю шли и не пикали, а нынешние? Нынешние во французские одежду затянулись и по-французски щебечут, а спроси такого, чем отечеству послужил, так он тебе про новый фасон жилета расскажет.

— Твоя правда, Пётр Кузьмич, твоя правда, — со вкусом покивал отец, грея в ладонях рюмку. — Изнежились. Мой-то старший, Андрей, слава Богу, в отца пошёл. По статской служит, хватку держит прямо как я! А насмотришься на иных — сердце кровью обливается. Ни почтения к старшим, ни страха Божия, одна вольность в голове да книжки дурацкие.

Я слушал это и помалкивал, потому что спорить с двумя стариками разом, да ещё когда один из них тебе отец, дело в этом веке безнадёжное и невежливое. Но барон повернулся ко мне.

— А ты что молчишь, лекарь? Ты у нас из молодых. Вот и оправдай своё сословие, коли сможешь.

— Отчего же не оправдать, Пётр Кузьмич, — я отставил стакан с чистой водой. — Только позвольте наперёд спросить: а деды ваши про вас в молодости что говорили?

Барон хохотнул.

— Ты не финти, ты отвечай!

— Я и отвечаю. Бьюсь об заклад, ровно то же самое и говорили. Что измельчали, что порода не та, что в их-то годы на войну иначе ходили, а нынешние, мол, только табак курят да в карты дуются. Всякий старик всякому веку одно поёт, точно по нотам. А мир меж тем стоит, и покуда стоять не перестал.

Вечная проблема отцов и детей. Всегда она была и никогда не переменится.

— Ишь ты! — барон прищурился, не поймёшь, сердится или забавляется. — Складно плетёшь. Стало быть, по-твоему, всё едино — что мы, что эти вертопрахи, помешанные на французах?

— Не едино, Пётр Кузьмич. Всё не так. Вы честь понимали через шпагу, а нынешний, может статься, поймёт её иначе. Через науку или ремесло. Порода не мельчает, батюшка. Она обличье меняет. Тот же щёголь, что нынче над лекарем куражится, случись война или пожар, глядишь, и покажет себя не хуже деда.

— Через ремесло, говоришь… — отец нахмурился. — А я тебе про Андрея скажу. Он честь свою службой несёт, порядком. И ни разу мне за него краснеть не довелось. А ты, Михайло, хоть и лекарь, хоть и хвалят тебя, а сидит в тебе какая-то вольность, которой я в толк не возьму. Другой ты стал, с той весны другой, точно подменили тебя.