Книга Второй шанс для Лекаря. Том 1, страница 24 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

У самого выхода нам навстречу шёл человек в лекарском фартуке.

Шёл он быстро, читая на ходу какую-то бумагу. Я успел рассмотреть незнакомца раньше, чем он меня заметил. Лет тридцати пяти, сухощавый, лицо умное, но одна только мимика его намекает, что сам по себе этот человек неприятный.

Я заметил, что над левой бровью у него был свежий рубец с точками от недавно снятых швов. А стежки положены аккуратно, рука у шившего твёрдая. Кто-то хорошо постарался.

И только потом я понял, на что смотрю. А точнее — на кого!

Он поднял глаза от бумаги. Увидел меня. Остановился так резко, что его обувь подняла пыль. Лицо его сделалось белым.

— Знакомьтесь, — начал Мейер. — Наш штатный лекарь, Иван Георгиевич Штосс. А это, Иван Георгиевич, наш новый сверхштатный…

Он осёкся. Видимо, понял, что мы видим друг друга не в первый раз…

— Мы знакомы, — проговорил Штосс. — Близко знакомы. Не правда ли, господин Салтыков?

Вопрос, заданный Штоссом, повысил и без того возросшее напряжение до предела.

Создалось ощущение, что в этом коридоре нам троим теперь тесно. И похоже, не одному мне так казалось. Мейер переводил взгляд с меня на Штосса и обратно, служитель у дверей застыл с ведром, и даже из ближней палаты, по-моему, прислушивались.

Я быстро прикинул свои ходы. Каяться нельзя, юлить тем более. И оправдываться нельзя. Дома, перед Сергеем, я уже разменял монету про прежнего и нового Михайлу, а такая монета дешевеет с каждым разом.

Не могу же твердить одно и то же, мол, то был старый Михайло, а теперь я — другой человек! Нет. Скажу это снова, и через месяц весь Петербург будет пересказывать мою присказку с ухмылкой. Значит, разговор пойдёт иначе.

— Знакомы, Иван Георгиевич, как же, — спокойно подтвердил я. И указал взглядом на его бровь. — К слову, шов вам положили отменный. Края сведены чисто, через год рубец побледнеет, останется тонкая нить. Хороший мастер шил, сразу видно.

Штосс моргнул. Чего угодно он ждал от меня, только не осмотра собственной брови.

— Вы… — голос его сел. — Вы ещё и любоваться будете делом рук своих?

Специфический у него говор. Русский язык он знает отменно, но нотки немецкого всё равно заметны. У Карла Фёдоровича речь полностью сглажена. Видимо, много лет провёл в Российской Империи. Хотя сам, очевидно, имеет немецкие корни. Штосс же говорит с особым придыханием, да и некоторые звуки из его уст звучат особенно твёрдо.

— Любоваться тут нечем, — ответил я. — За то, что случилось у Демута, с меня спрос, и я от него не бегаю. Пожелаете спросить — найти меня не составит труда. Я в этой больнице теперь буду всякий день. А любуюсь я не раной, а работой вашего хирурга. Рука у него твёрдая.

Несколько мгновений Штосс смотрел на меня молча. Я выдержал этот взгляд и параллельно, по старой привычке, старался прочесть его самого. Худой, желчный и определённо уставший. Судя по пальцам, измазанным чернилами, он сегодня не один час корпел над бумагами.

Он ненавидит меня, но не вспыхивает. И это — самое опасное для меня. Такие люди, как он, обычно не остывают. Держат обиду очень долго.

— Я с вас спрошу, — проговорил он наконец. — Не сомневайтесь, господин Салтыков, спрошу. И про пари ваше я уже наслышан. Только учтите: больница — это вам не трактир у Демута, здесь фокусы наружу выходят быстро. Я за вами пригляжу. За каждым вашим шагом.