Книга Молот Тельхинов, страница 36 – Дмитрий Емец

Глаза у Тарараха загорелись.

— Во! У нас тоже так делали! Только энтих… лавок в пещере не было! Просто мы жили. Скромно, но дружно! Помнится, вёсен по шестнадцать там было! Сидим как-то, за жись треплемся… Хорошо нам! А парнишка один, дружбан нашенский, запрятался с окороком, чтоб, значит, если кто войдёт, его окороком по башке вдарить, чтоб он с ног слетел! Как, ты говоришь, это называется? Шутка? Ну а мы чего? Наше дело сторона. Сидим, ждём. А тут вождь влетает, злющий-презлющий, потому что надо было ловчую яму на мамонта копать. Мы, как вождя увидели, глаза выпучили. Одеревенели, стал быть, от ужаса! А парнишке-то со спиняки не видно, кто это. Он размахнулся окороком и ка-а-а-а-ак…

Распалившись, Тарарах схватил окорок древневидлы и занёс его над головой Фиоли, явно собираясь продемонстрировать, как всё было, но вовремя передумал. Запахло жареным.

Убедившись, что мясо прожарилось как следует, Тарарах насадил его на нож и предложил всем отведать, но желающих не отыскалось. Не обидевшись, питекантроп пожал плечами.

— Ну, на нет и суда нет! На одного любой кусок делить проще, я так считаю! – заявил он, заталкивая в рот здоровенный бифштекс.

Это надолго заняло его жевательный аппарат. Пока могучие челюсти питекантропа работали, мозг продолжал мыслить, потому что, ещё до конца не проглотив мясо, Тарарах произнёс:

— Погоди! А ежели, например, ты обещал девушке, которая полоскала на ручье бельё, жениться, а не женился? Это же тоже шутка? А то она, кажись, шутки не поняла. И братья её тоже. Бегали, копьями в меня швыряли. Ну, пещерные совсем, дремучие, чего с них взять? Я ж почему не женился… Неприятно смотреть, как твои детишки стареют. Ворчат, ругаются, замечания тебе делают… Какой я им папаша, когда я любого из них моложе? Я всё мелкое люблю, радостное… Зверьё там, птиц, чудил – этих я люблю.

Съев мясо драковидлы, Тарарах сильно подобрел и забрался в шалаш, где принялся ворочаться, устраиваясь поудобнее.

— Ну и чего мне с вами делать? Вы, стал быть, в Костянку, а я в школу к тёплому очагу? И что я Бодуэну скажу? Встретил, мол, дорогой мелких вождят. Навряд ли они из Костянки живыми вернутся.

— Не переживайте. Бодуэн не огорчится, – успокоил его Кузя.

— Да он-то да. Зато меня совесть заест, – ответил Тарарах. – Чудил спасаю, а вас бросил. Что ж вы, хуже чудил? Оно, стал быть, может, и похуже малость, да всё равно ж живые создания!

Питекантроп засопел, явно начиная засыпать.

— Не. Не брошу я вас! Опять же, ежели молот тельхинов в ход пустят, школа вождей уцелеет разве? Решённое дело – с вами в Костянку пойду. Вы ко мне в шалаш залезайте! Не сказать, чтобы теплее, да хоть снег на башку не валится! – пригласил Тарарах.

Не прошло и минуты, а шалаш уже вздрагивал от его могучего храпа. Засыпал Тарарах всегда мгновенно. И утром, проснувшись, сразу начинал что-нибудь готовить, чинить или мастерить, используя каждый миг бесплатного освещения, которое даёт солнце.

Когда утром Рюрик вылез из палатки, Тарарах старательно сшивал жилами две шкуры. Рядом с ним на пне сидел человечек из мандрагоры Федя и заворожённо наблюдал, как движется костяная игла в пальцах Тарараха. Рюрик пожелал питекантропу доброго утра. Тот выразил уважение: очевидно, Рюрик величайший маг, если может определять степень доброты или злобности того или иного утра. Рюрик, моргнув, незаметно заглянул под большой кусок коры. Под корой не было ничего.