Онлайн книга «Обреченный венец»
|
— Ну а коли не пришлет он той вести? — Не пришлет? — Нет. Не добьется от старой змиихи согласия истинного… или еще какая беда с ним приключится… На нет и суда нет, осерчает князюшка и сговор порушит. Все наши кровиночки при нас останутся. — Кабы так, то да. Но как же мы… Это уж не в нашей воле… Только молиться и надеяться… Они еще помолчали, но княгиня чувствовала, что Мамышиха молчит по-особому, значительно. Они прожили бок о бок много лет, с младенчества Марии; привыкнув находить в Мамышихе толковую советчицу на разные случаи, княгиня привыкла угадывать, когда у той есть что-то на уме. — Ты знаешь что-то… задумала? — Есть кое-что, – скромненько ответила Мамышиха. – Еще пока была я малой девчонкой, жила в Валежине у бабки моей… Бабка-то моя была знающей… — Да, да, я помню! – Давно умершая бабка Мамышихи уже не раз всплывала в рассказах как источник всяческой мудрости. — Обучала она меня кое-чему. Даже и такому, что… Не хотелось бы греха брать, но коли так уж беда прижучит… Княгиня еще помолчала. Она поняла, что речь-то, пожалуй, зашла о ворожбе. Она не хотела касаться этого, но речь шла о дочерях. — Ты сумеешь… — Попытаюсь, с божьей помощью. — Что тебе нужно? — Самая малостью. Добудь, матушка, ключ от подклета, сейчас, пока на ночь там не будет никого. Я и придумаю, как горюшку пособить. Варвара коротко вздохнула с облегчением. Ей, госпоже дома, не стоило труда получить ключ от подклета, и никто ее не посмеет спросить, зачем ей это ночью. А в этом разве есть какой грех? Что же будет делать с ключом Мамышиха, княгиня предпочитала вовсе не знать. * * * Федотовна, когда госпожа позвала ее и потребовала ключ от подклета, больше была встревожена, не ищут ли на ней какого нерадения, чтобы подозревать в плутнях кого-то еще. За полночь, в самый глухой и темный час, Мамышиха отперла навесной замок и пробралась в подклет. Затворив за собой дверь, вынула из-за пазухи свечной огарок, выбила искру и зажгла маленький огонек. Прилепив свечу к дощечке, с трудом подняла крышку поруба. Сейчас в нем не было никаких узников, поруб не запирался и не охранялся. Закрепив крышку бочонком, чтобы та случайно не упала, Мамышиха осторожно стала спускаться. Горящую свечу она несла с собой, но толку от свечи было мало, и нянька осторожно, боязливо нашаривала ступени-выемки в толстом наклонном бревне. С каждой выемкой все гуще смыкались вокруг нее темнота и смрад грязи и гнили; имей она руки свободными, непрестанно крестилась бы, так сильно было жуткое чувство, что погружается она не в яму, а в самую смерть. Но вот и дно. Встав на земляной пол поруба, Мамышиха огляделась. Глаза попривыкли к темноте, и при свете своего огарка она разглядела стены, кучу соломы в углу – ту, на которой лежал Роман до того, как по приказу Апраксы ему сюда спустили две скамьи и постельник, набитый свежим пухом рогоза. Больше здесь ничего и не было, только поганое ведро в углу. Мамышиха подошла к соломе, поставила свечу в стороне – чтобы ненароком не поджечь, хотя солома, гнилая и влажная, едва ли загорелась бы. Поморщившись, Мамышиха вздохнула и стала рыться в этой соломе. Рылась, содрогаясь от запаха гнили, исследуя влажную кучу из конца в конец. Все сильнее хмурилась – неужели напрасно она пустилась в этот тревожный ночной поход? |