Онлайн книга «Обреченный венец»
|
За несколько недель жизни на княжьем дворе Богдалец стал любимцем здешней челяди, особенно баб: приятный собой, вежливый, приветливый отрок всем нравился. С ним охотно разговаривали, и он знал все, что творится в теремах, хоть и в путаном пересказе горничных девок. — С чего же? – Богдалец поднял брови. – Что за беда у вас? — За князя твоего идти не хочет. – Федотовна бросила быстрый взгляд на Романа, сидевшего на своей лежанке. – Ой, говорит, повезут меня на чужедальнюю сторону… лучше бы, говорит, мне в родном дому умереть, лучше я в Троицкий монастырь пойду, только б не в Плечеев ехать. Мамышиха сказывает – весь день у них в тереме девичьем плач стоит. Богдалец не стал передавать этих речей князю, но тот услышал достаточно. Чего желает сам, он не знал. Любой выход был по-своему тяжел. Привезти в дом Феофании девушку из Вронска? Пойти в иноки? Этот выход сулил мирную жизнь и спасение души, но как же плечеевские пленные? Он чуть не отдал жизнь за родичей на поле боя, был готов это сделать – а теперь не решается взять жену, чтобы спасти от рабства тех, кто последовал за ним и чудом выжил? Это будет предательство, и в монастырских стенах ему не спастись от укоров совести. Данилка – внук боярина Абрана Гремиславича, его крестного, Алекся – младший зять Иерофея, их с братом кормильца. А Рагуил – и воевода плечеевский, и сын старика Елизарея, Всеволодова крестного. Это ли не друзья, за которых можно жизнь и душу отдать? Крепла мысль попросить Святослава послать-таки вестника в Плечеев – и как Феофания, по совету с тамошними боярами рассудит, так он и поступит. Бабка послала его на эту войну – пусть она и заканчивает... * * * На Дорофея Тирского[30] к обедне народу пришло немного. Апракса слушала службу, почти не сводя глаз со святого Георгия на иконостасе: прекрасный собой юноша верхом на белом коне, золоченый греческий доспех облегает сильное, стройное тело, красный плащ вьется за плечами, тонкое копье пронзает черновато-зеленого змия под конскими копытами. Каким-то таким княжеские дочери воображают своего жениха. А получают… как мать Иерусалима, бывшая Ирина. — Была бы Апракся старшей – она бы пошла за него, не побоялась бы! – вчера сказала матери Мария. – Она все хлопочет о нем, как та Апракса-королевична об Илье Муромце! Вот пусть бы и забирала себе! — Но коли ты старшая у нас, ничего не поделаешь, – развела руками княгиня Варвара. – Уж больно батюшке вашему охота вас поженить, не знаю, сумею ли отговорить его… Ему коли какая мысль в сердце запала – не выбьешь. Привыкшая к обычному порядку, раньше Апракса только сокрушалась, что Мария так несчастна из-за этого замужества. Теперь подумала: а она сама? Хватило бы той любви, которую она в себе раздувает заботами о пленнике, чтобы увидеть в нем свою судьбу? Любить его не эти недели, пока он страдает от ран, а всю жизнь, до самой смерти? Было страшно, но в самой глубине души крепло убеждение: да, смогла бы. «Кто положит душу свою за друзей своих» – этот подвиг можно совершить не только в ратном поле. Поле вражды и злобы – сердце человеческое, в нем и надобно сражаться, а кто ближе к сердцу и душе, чем венчанная жена, богоданная? Облекшись сама в любовь[31], она облечет и мужа. В этом браке Мария стала бы залогом мира между Вронском и Плечеевом. А она, Апракса, могла бы избавить сестру от того, на что у той не хватает духа – войти в чужой враждебный род и постараться переменить ненависть на любовь. Вот дело жизни, достойное правнучки Владимира Крестителя, благоверных Бориса и Глеба[32] и других родичей, принятых в царство святых. Вон они, смотрят с иконостаса, будто спрашивают: достойна ли ты нас, девица? Истинно ли наша кровь в тебе? Думая об этом, Апракса ощущала жар воодушевления, и мысль об опасности такого брака только раздувал ее решимость и предвкушение великой славы в глазах бога. |