Книга Обреченный венец, страница 113 – Елизавета Дворецкая

— Я не первая такая. – Апракса повторила доводы, которыми ее утешали боярыни. – И раньше бывало, что через женитьбу вражду усмиряли.

— Трудное это дело – вражду смирять. Князья великие, иереи мудрые и то не справляются.

— Я Романа Глебовича любить буду. – Апракса наконец подняла глаза и прямо взглянула в лицо Феофании. – Он того стоит. А где любовь, там бог. Где бог, там мир, благо и всяческое устроенье.

— Ну, дай бог, – небрежно обронила Феофания, словно не услышала стоящего ответа.

Поднялась медленно, опираясь на клюку, будто хотела подчеркнуть свою старость и немощь.

— Ведь и ты, госпожа, – Апраксу вдруг толкнул порыв смелости, – когда выходила за старого князя Романа, между суздальским родом и плечеевским вражда была. Ты же не побоялась, и бог тебе помог: сына родила, двоих внуков вырастила, сорок лет оберегала землю Плечеевскую. И мне бог поможет.

— Я? – Феофания обернулась в удивлении, как будто ей не приходило в голову равнять себя с этой девчонкой. – Я вышла за князя Романа, а князья рязанские моих отца и брата убили подлым образом, бога не побоялись. Сорок лет я то горе избываю, за души убиенных молюсь.

Апракса поймала ее взгляд, и ей стало так страшно, будто перед ней была уже не жаба, а змея, распахнувшая зубастую пасть во всю эту горницу, Апракса же перед ней что птичка. В этих тусклых глазах жила ненависть, не утихшая за сорок лет. Мельком вспомнились предупреждения родных и страх Марии перед этим браком, который там, во Вронске, казался Апраксе детским. Не зря ли она так храбрилась дома – как ребенок, что не боится медведя, пока тот не покажет зубы?

Ничего не добавив, Феофания повернулась и ушла. Апракса закрыла лицо руками, желая спрятаться от этого ужаса. Две ее боярыни переглянулись: не следовало при Феофании поминать то старое избоище. Другая женщина пожалел бы юную невесту, увидела бы в ней сходство с собой, помогла найти более добрую судьбу, чем самой досталась. Но Феофании и сейчас казалось, что приласкать девушку рязанского рода значит предать своих.

Но делать уже нечего – сейчас Апракса была для людей все равно что покойница, и только свадьба могла вернуть ее в белый свет, в круг живых.

Феофания вернулась домой не в лучшем духе, чем оставила Апраксу. Направляясь на эту встречу, она надеялась, что невеста окажется худой – старой, некрасивой, неумной, – такой, какую и родителям не жаль отослать с глаз долой, все равно куда. Такая была бы неопасна, сидела бы у себя в тереме, а как родит, так можно и в монастырь проводить… Но нет – Святославова дочь не оправдала надежд и тем встревожила ее. Не так чтобы красавица, но от твердого взгляда умных серых глаз Феофанию пробирала дрожь. В спокойном юном голосе сказывалась сила духа, смелость и упорство. Зная, что старший внук не слишком падок до женской красоты, Феофания чуяла: именно эту он полюбит, как свет в окошке. И случится самое страшное, что она только могла вообразить: власть над умом и волей Романа уйдет от нее к дочери Святослава, земля Плечеевская вновь окажется под влиянием вронских и рязанских князей. На миг Феофания пожелала немедленной смерти, чтобы не видеть этого. Уцепиться бы за царство небесное, когда земля Плечеевская покатится в бездну…

Но за несколько вздохов Феофания опомнилась. Ей ли, старой медведихе, сдаться перед девчонкой, едва ступившей на землю Плечеевскую? Первая ее попытка обрести оружие не оправдалась: как ни надеялась она найти сходство между теми двумя рубашками, которые нашли на себе ее внуки после своего таинственного исчезновения, и приданым вронской невесты, приходилось признать – рука не та. На тех двух рубахах стежки были крупные, швы небрежные, да и само полотно толще, явно деревенской работы. А здесь льняные нити тонкопряденые, швы ровные, стежки крохотные – работа тщательная, неспешная. Такую делает женщина, которую ни квашня, ни корова, ни гряды огородные, ни ребятишки, ни горшки в печи не отвлекают. Женщина, шьющая с любовью, в каждый стежок вкладывающая молитву и божье благословение к тому, кто станет рубаху носить.