Книга Утаенный меч, страница 157 – Елизавета Дворецкая

— Рыбки, – ответил он; сам не знал, почему рыбки, но так положено отвечать.

Елеса в ответ поклонилась в пояс, потом поцеловала мужа; народ радостно кричал и требовал еще. Всеволод сел в сани, Елеса – к нему на колени.

— Еще раз подмажь, ходче пойдет! – кричали зрители, принуждая молодых целоваться снова.

Десятком рук сани с разбегу столкнули с высокого берега. С визгом, как всякая молодуха, Елеса стрелой мчалась с горы, Всеволод крепко держал ее, чтобы не вывалилась. Рядом летели другие сани, с другими молодыми парами; молодухи визжали, молодцы держали «свое сужено», свистел ветер, летел снег, и вихри молодой силы, готовой нести в мир новую жизнь и новое лето, разлетались с крутой горы по всей земле Плечеевской. На льду Оки, когда сани наконец потеряли разбег и словно нехотя опрокинулись, Всеволод вывалился прямо на свою молодую и еще раз поцеловал ее на снегу. Было и холодно, и жарко, и мокро, и жутко, и весело, и душа не сразу утверждалась снова в теле, отставшая от стрелой летящих санок. Иные долго не могли подняться, катаясь по снегу и призывая его скорее таять, а землю под ним – дать урожайный год.

Поднявшись и отряхнувшись, шли по дворам, где хозяйки весь день пекли блины, а гости ходили от одного стола к другому. Весь день до самой ночи по всем улицам звенели бубенцы, гудели рожки, шли игры и пляски. Скоморохи привели медведя, заставляли его плясать, предлагали желающим побороться. И до глубокой ночи горели костры на берегу Оки, разогревали мир земной перед приходом лета. Где-то там во тьме на льду таился дряхлый Кострига – дух прошлого лета. Все это действо последней недели перед Великим постом было призвано, как раньше делали на весеннее равноденствие, отогнать старика Костригу, истощившего свои силы до дна, прочь, отпугнуть его огнем, шумом, жаром молодой любви, которая будет наполнять мир земной новой жизнью. Елеса лучше всех понимала, как важно то, что они с Всеволодом делают в эти дни. Случись неурожай – их будут винить, особенно ее, своим неравным браком нарушившую принятый порядок. Зато дай бог урожай обильный, народ примет ее и назовет матушкой-кормилицей. У нее в запасе имелось действенное оружие, о котором не знал даже Всеволод: случись летом сушь или мокредь, она сумеет сделать так, что дождевые тучи уйдут или придут. Но не все в сложном деле заклинания урожая подвластно огненному змию, и Елесе оставалось следовать правилам и совершать обряды, отгоняющие Костригу прочь. А сейчас, пока ночь тянулась дольше дня, даже при солнце щипал мороз, а припасы прошлого лета подходили к концу, близость Костриги ощущалась очень ясно.

Всеволод тоже думал об этом. Он не любил вспоминать недавнее вслух, но Елеса видела, что муж живет под гнетом недавних смертей в семье, много молится за упокой и просит у бога прощения. Свой брак с Елесой – когда он за сделанное ему добро заплатил высшую цену, отдал самого себя, смирил княжескую гордость и признал крестьянскую дочь за равную перед богом и людьми, – он считал средством искупить невольный и тайный грех братоубийства. На тех, кто его женитьбу осуждал, Всеволод глядел как на врагов своей души. Но благодаря этому же браку у него был способ отогнать мысли о смерти; Елеса надеялась, что его пыл не пропадет даром и вскоре княжеская семья вновь разрастется, возмещая понесенные потери. И сама еще о том молилась, чтобы в детях ее кровь оборотней не сказалась так явно, как в ней самой...