Книга Хозяйка пряничной лавки 3, страница 78 – Наталья Шнейдер

Тщеславие. Чистейшее, незамутненное тщеславие. Один из смертных грехов, между прочим.

Луша застрекотала.

— Конечно, как без тебя, — улыбнулась я.

И пряничную белку на крышу дома. Обязательно.

Как я и ожидала, пробная меренга идеально зеленой не получилась — после печи она стала скорее приглушенно-фисташковой. Но для елки сойдет. Особенно если пройтись сверху сахарной пудрой, которая прикроет все недостатки, как и настоящий снег.

На этом творческий зуд пришлось придушить до завтра. Заказанные пряники мы допекли, часть оставили остывать, те что уже успели остыть, разложили по лукошкам. На всякий случай замесили тесто: вдруг спохватится перед самым Солнцеворотом. Не будет заказов — постоит, а то и вовсе заморожу. Кашу на утро я поставила, овощи на будущий салат отварила, холодец томился в печи. Я хотела распорядиться о чем-то еще, но обнаружила, что девчонки смотрят на меня почти испуганно.

— Постирать курицу, барыня? — осторожно переспросила Нюрка.

Я поняла, что не помню, что именно пыталась приказать. Пожалуй, мозг достаточно ясно намекнул: с него на сегодня хватит.

— Пойдемте спать, — вздохнула я. — Потерпите меня еще пару дней в соседках?

Стекло, конечно, вернули, и печь должна была уже прогреть спальню. Но воняло в ней по-прежнему мерзко, и сколько будет вонять еще — неизвестно.

— Да что вы, барыня! — всполошилась Парашка. — Это же ваш дом, где хотите, там и спите, а нам только в радость, что вы рядом.

Насчет «в радость» я, наверное, поспорила бы: три человека в девичьей хуже, чем два. Но спорить сил уже не было. Отключилась я, не донеся голову до подушки.

Может, в теории спать на твердом и полезно для спины, но моя спина была категорически с этим не согласна. Поэтому утром, едва обретя возможность двигаться, я решила снова раскрыть в своей спальне окна — авось до вечера выветрится хотя бы до такой степени, чтобы принюхаться и все же уснуть.

Я открыла дверь и замерла на пороге. Луша спрыгнула с моего плеча, обернулась на меня с середины комнаты — дескать, чего смотришь, не мерещится.

Я совершенно четко помнила, что стояла она как раз на том месте, где вчера в доске пола была приличная такая выемка, оставшаяся после того, как выскоблили подпалину. Сейчас пол был ровным, хоть танцы устраивай. И на стенах не осталось ни одного пятна гари. Чудесным образом выправилась ножка комода, тоже пострадавшая от огня. И сам комод подозрительно заблестел, будто его только что привезли из мебельного магазина.

Гарью не пахло. Совсем.

Комната выглядела так, словно дом недавно построили и впустили жильцов. Занавески, правда, не отросли, и мой халат не воскрес.

Луша довольно застрекотала, как будто именно она отвечала за чудесное преображение спальни. Может, и она. Все равно ведь не скажет.

«Благословение», — вспомнились мне слова Громова.

Иначе и не назвать.

Вспомнив еще кое-что, я слетела на улицу, где проветривались мои постельные принадлежности. На одеяле — ни подпалинки. И оно, и перина, и подушка пахли морозом и свежестью и выглядели сухими и пушистыми.

Я втащила их в комнату, еще раз огляделась. На ум пришла лавка, которая тоже решила обновиться самостоятельно.

Спальня Громова. Пойти проверить, что ли?

Я представила, как вламываюсь к нему с утра пораньше — не покажете ли, господин постоялец, вашу спальню? Ругнулась.