Книга Хозяйка пряничной лавки 3, страница 33 – Наталья Шнейдер

— Ей нужны были деньги на оплату гонорара врача. Господин Ветров, выгнав меня из дома, прекратил мое содержание. Я тяжело болела. Договор о постое имеется.

— Если позволите, ваше высокопреподобие, вот моя копия договора. — Громов вынул листок из-за борта сюртука. — Полагаю, секретарь может снять копию, чтобы приобщить к делу.

— Вот! Они давно сговорились!

Председательствующий пробежал бумагу глазами — я невольно позавидовала — и вернул ее Громову.

— После заседания снимут копию в вашем присутствии и приобщат ее к делу. — Он поднял взгляд на меня.

— Господин Громов имел доступ в ваши жилые комнаты?

— Нет. У его половины отдельный вход.

Ветров снова фыркнул.

— Будто дверь между половинами нельзя открыть!

— Можно, — согласилась я. — Как и любую дверь в городе. Это еще не означает, что за каждой кто-нибудь сожительствует.

Громов неодобрительно качнул головой. Едва заметно. Слишком поздно.

— Имеются ли у вас свидетельства предосудительной связи супруги с господином Громовым? — спросил председательствующий у Ветрова.

— А какие вам еще нужны свидетельства? Он живет у нее!

— Проживание постояльца в отдельной половине дома установлено. Я спрашиваю о доказательствах супружеской неверности.

Ветров помедлил. Я замерла. Успел ли он подкупить свидетелей? Или было уже не на что после того проигрыша?

— Весь город только об этом и говорит!

— Назовите человека, способного сообщить присутствию не слухи, а лично виденные обстоятельства.

— Да что им, кто-то свечку держал, что ли!

— Стало быть, свидетелей у вас нет.

Ветров посмотрел на меня.

Жар от печи никуда не делся, но по спине прошел холод — столько ненависти было в его взгляде.

— Она перед вами только смирную разыгрывает, — сказал он. — А сама… Шлюха она!

— Прошу занести в журнал, — ровным голосом произнес Громов, — что господин Ветров, не представив ни одного свидетельства неверности супруги, перешел к прямому оскорблению.

Мне захотелось повернуться и ударить уже его. Меня только что вываляли в грязи, а он просил занести это в журнал.

Писарь склонился ниже. Перо заскрипело.

— Занесено, — сухо сказал председательствующий.

— Благодарю.

Каменюка. Ни сердца, ни нервов, вообще ни единого человеческого чувства. Теперь грязные слова Ветрова останутся в протоколе вместе с пятнадцатью тысячами приданого и «Твоя».

И мокрая простыня по морде тоже останется. Наверное, осознание этого меня утешило. Немного.

— Господин Ветров, — произнес председательствующий. Голос его не стал громче, но Ветров почему-то вжал голову в плечи. — Вы находитесь в духовном присутствии, перед святыми образами. Вы только что изъявили желание сохранить брак с женщиной, которую именуете подобным образом.

— Я не то хотел…

— Вы хотели сообщить присутствию о неверности супруги. Доказательств не представили. Свидетелей не назвали. После чего прибегли к брани.

Ветров перевел взгляд с одного лица на другое.

— Но ведь он у нее живет!

— Это обстоятельство рассмотрено.

— Они сговорились!

— Вы не представили этому доказательств.

— Да что вам еще нужно? — Голос Ветрова сорвался. — Чтобы я их в одной постели застал?

— Довольно.

Он заткнулся.

Председательствующий повернулся ко мне.

— Дарья Захаровна, желаете ли вы ответить на обвинение супруга?

Во рту пересохло. Я сглотнула. Большая речь не сложилась бы, даже если бы я захотела. В голове стояла пустота, а поверх нее — одно грязное слово. И можно сколько угодно твердить себе, что оскорбление не достигает мудреца, ибо ложь не имеет к нему отношения, а правда оскорбить не может.